Макумба
 

    В Америке сфера для приложения творческих сил Шурика Пастернака только расширилась. Он быстро встал на ноги, обзаведясь изготовленной из мыльницы пластиковой карточкой, на которой был выдавлен номер Американ-экспресса одного нашего специального пенсионера. Некоторое время он успешно прикупал на эту карточку итальянские гарнитуры в одном тоже специальном магазине на Кони-Айленде и сбывал их за полцены в другой магазин на Джамейка-авеню. Потом он нанялся бухгалтером на оптовый склад компании "Каттэрпиллер" в Ньюарке и трудился здесь до тех пор пока не обнаружилось, что зарплату получает на шесть грузчиков больше, чем числится. Этот факт был сопоставлен с тем, что скромную бухгалтерскую "Хонду-Аккорд" Пастернака сменил непристойно шикарный для этих индустриальных мест "Ягуар". Шурика отпустили до суда под залог в пять тысяч долларов, но он не стал дожидаться разбирательства. Он не многим рисковал, поскольку дело было заведено на покойного Джеймса Фенимора Купера, чье имя Пастернак с гордостью носил на автомобильных правах и карточке соушиал секьюрити брайтонского изготовления.

    Спустя полгода мама беглеца получила открытку в три слова: "Мама, не волнуйся". На почтовом штемпеле значилось: "Поста ду Бразил. Рио-де-Жанейро".

    На самом же деле ей самое время было начинать волноваться, ибо непутевый отпрыск рода Пастернаков, рода снабженцев, завмагов и директоров баз, уже подпал под влияние сил куда более влиятельных, чем вездесущий ОБХСС, неподкупный американский суд или коррумпированная бразильская полиция .

    Внешне все было хорошо - перебрав несколько смуглокожих кандидаток на пост  постоянной подруги, Шурик остановился на юной Сандре Майбиде. Помимо замечательного сложения она располагала собственной квартирой с видом на океан на Авенида Атлантика в респектабельном районе Апрайа-Фламенко. Португальский он одолел месяца за два, не вылезая из постели своей любовницы. Когда первая вспышка страсти прошла, он снова сел за карты и стал ломать реалы с тем же успехом, с каким раньше ломал рубли и доллары. Раз в месяц он собирал на карманные расходы деньги с американских туристов, обещая им экскурсию с "ритуальными танцами индейцев Амазонки возле развалин испанской крепости с романтическим ужином под луной". На 30 километре от Рио, возле мотеля "Агава-Эксельсиор", он отправлял туристов освежиться и делил полученные деньги с водителем автобуса. Когда спустя полчаса обеспокоенные туристы начинали искать гида, он уже был на пути к дому.

    В 1992 году Пастернак открыл судоходную компанию, которая за месяц своего существования собрала несколько десятков грузовых контейнеров для отправки за океан, а затем исчезла с лица земли и поверхности вод вместе с деньгами, хозяевами, контейнерами и пароходом.

    Шурик блаженствовал. Простой народ вкалывал год, чтобы провести неделю на берегу лазурного океана. У него океан шумел в пятидесяти метрах от дома. Несмотря на эту близость, он построил во внутреннем дворике у Майбиды бассейн с декоративным водопадом. На этот раз он купил белый "Ягуар" с открытым верхом. Когда он подъезжал на нем к ресторану "Дон Педро" на бульваре Республики, его встречал почетный караул ливрейных лакеев. Сандра, нежная и страстная, как и полагается настоящей латиноамериканке, смотрела на него глазами, в которых томилось знойное желание замужества. Но зачем нужно было замужество человеку, над которым ярко светило солнце, ласково шумели пальмы и круглые сутки дежурила влюбленная в него красавица? Шурику показалось, что время остановилось и загустело, как сладкий компот из персиков, над которым кружат жадные до сахара осы.

    Из этой сладкой дремы его вывел ряд необыкновенных событий.

    Двое дюжих полицейских безжалостно обломали ему дубинками бока в полутемной кладовке бара "Банана-пил" на улице Барато Рибейру, где одному из посетителей не понравились его карты. Это было поразительно, потому что бармен получал свою долю от выигрыша и должен был позаботиться о его безопасности.

    Еще через неделю его обворовала проститутка, которая привлекла его своим совершенно нечеловеческим ростом и БМВ постройки 40-х годов, на котором она прибыла на работу. Они начали с маргариты и кончили чистой тэкилой. Утром, пока она спит, он планировал воспользоваться ее машиной для одной конфиденциальной поездки. Поездка должна была завершиться в витрине присмотренного им магазина на улице Сенадор Верейра в Капакабане. Этому номеру его научили два нью-йоркских негра. Они въезжали на стремительном как торпедный катер "Шевроле Монте-Карло" в витрину заранее отобранной ювелирной лавки, а сбитый ими Шурик влетал куда-то под прилавок. Он находился там до прибытия скорой, которая увозила его, нагруженного ценностями, с места происшествия.

   Проснувшись поутру, Шурик обнаружил исчезновение не только длинноногой наемницы, но и бумажника с 200 реалами, часов и даже магендовида на золотой цепочке. Это не столько разозлило, сколько подавило его. Осадок был тем тяжелее, что после всего выпитого он не мог припомнить, сблизило ли его с воровкой нечто большее, чем собственно воровство. Она была первой в его жизни женщиной такого роста, и, помимо практического, он имел к этому делу и чисто человеческий интерес.

    И, наконец, кирпич. Кирпич упал рядом с ним, когда он стоял в запрудившей открытый рынок толпе, где ближайшая постройка - кассы автовокзала и полицейский участок - находилась от него в доброй полусотне метров, и притом была деревянной. Он ошарашенно смотрел на расколовшийся на три части глиняный брикет, когда стоявший рядом старый индеец тронул его за рукав и поставил диагноз: "Макумба" - колдовство. Индеец завел Шурика в палатку, воздух в которой был пропитан густым запахом свешивавшихся с потолка пучков сушеных трав, и усадил за низкий стол. Достав из тканого мешочка горсть камней, он бросил их на доски. "Макумба, - повторил он, горестно качая головой. - Муйто макумба". Много макумбы.

    - Кто? - только и спросил Шурик, уже знавший, что в этой стране колдовала, как минимум, половина населения и если утром твои туфли шли к выходу из спальни еще до того, как ты вставлял в них ноги, этому было простое объяснение.

    Сощурившись, индеец долго смотрел Шурику в глаза, потом, ткнув пальцем ему в лицо, сказал:

    - Твоя женщина.

    Шурик достал из кармана деньги и по привычке хотел сломить двадцатку, но, встретив взгляд индейца, отсчитал тому 50 реалов.

    - Хорошо, - похвалил тот.

    Дома Шурик первым делом нырнул в морозильник и, выбросив прямо на пол несколько покрытых инеем пакетов, обнаружил вмерзшую в лед лягушку с искореженной головой. Взяв нож побольше, он выковырял лягушку и одним ударом отрубил ей часть головы. Из открывшейся полости он вытащил свернутую вчетверо бумажку, оказавшуюся его паспортным фото.

    Выскочив к бассейну, где загорала Сандра Майбида, и потрясая мерзлым земноводным, Шурик сказал, задыхаясь:

    - Сука, ты зачем мне это сделала?

    - Хватит воровать! - выпалила в ответ Сандра, в момент преобразившись из богини любви в богиню войны. - Хватит обманывать честных людей!

    - Ты же католичка, дура! Как ты могла сделать мне макумбу?

    - Я посоветовалась, - успокоила его Сандра, поднимаясь и натягивая лифчик на упругую грудь, между смуглыми полушариями которой поблескивал золотой крестик. - Наш священник так мне и сказал - если ты стремишься к церковному браку, то одну макумбу Бог тебе простит!

    - Какая честная жизнь! - взвыл от отчаяния Шурик. - Ты же первая пошлешь меня в болото, если у меня не будет денег!

    - Нам много не надо! - очевидно, Майбида приготовилась к этому разговору. - Мне в этой жизни не хватает двух вещей. Колечка вот здесь вот, - она показала ему безымянный палец, - и детей вот здесь вот! - она похлопала себя по животу.

    - Блин! - сказал Шурик. - У меня такое впечатление, что я не в Рио-де-Жанейро, а в Орехово-Зуеве.

   - Что?

    - Ничего, до свидания!

    Когда она попыталась накрыть телом чемодан, который Шурик набивал своими вещами, он сгреб ее в охапку и, вынеся во дворик, швырнул в бассейн. Сердце его неприятно екнуло, когда, падая в воду, она ударилась рукой о мраморный бортик.

    Ах, не знал Шурик, что нельзя так надругаться над влюбленной женщиной! Не представлял он, что закипело на душе у Сандры Майбиды, облившейся горючими слезами горькой обиды!

    Ушел Шурик недалеко - к барменше из биллиардной "Нитрой" Беате Мазовецкой. Она только что похоронила мужа и снова была кобетой на выданье. Потеряв работу на стройке, ее ревнивый Вацек днем сидел на крыльце, а ночью колотил вернувшуюся с работы жену. Однажды Беата, по горло сытая еженощными побоями, переночевала на биллиардном столе. Когда она вернулась домой, Вацек висел в гостиной на вентиляторе. Полька перекрестилась и стала подыскивать самоубийце замену.

    К Беате, встречавшей Шурика призывными взглядами всякий раз, когда он появлялся в биллиардной, он вошел как к себе домой. "Коханый! Зачекалася!" - захлопотала Беата, которая от свалившегося на нее счастья не знала куда раньше бежать - то ли накрывать стол, то ли стелить постель.

    Шурик не хотел ни еды, ни любви. Бросив чемоданы, он помчался на рынок. Солнце уходило за махровый край декорации из пальм и черепичных крыш. Крестьяне грузили свои палатки на машины, собираясь в обратную дорогу. Индейца не было.

    К ночи стакан "Люксусовой" кое-как примирил Шурика с новой действительностью, и он стал прикидывать на глаз габариты пани Мазовецкой, которая воодушевленно готовилась поступить под его начало. Но планам Шурика не суждено было сбыться. Как только его подруга с резвостью бывалого джигита взобралась на него, в окно постучали. И крепко постучали, а если быть точным, то просто шарахнули со всего размаху по закрытой ставне, да так, что сердце остановилось от неожиданности. Через минуту дом наполнился дикими воплями Беаты: "Вацек! Вацек!"

    Шурик выглянул в окно и увидел там восставшего из могильного праха Вацека с обрезком железной трубы в руке.

    - Беата, - позвал Шурик хозяйку. - Ты не волнуйся, это мне моя подруга макумбу пристраивает. Это не твой Вацек. Это только кажется.

    - То ты хочешь казать, что я много выпила? - от ужаса Беата громко стучала зубами.

    Он насилу уговорил польку лечь, но Вацеку это не понравилось и он снова трахнул по ставне трубой. В конечном итоге Шурику пришлось ночевать на кресле, которое не перестававшая причитать Беата: "Давно пора было домой в Полонью въехать из той сратой Бразилии!", - выставила ему в кухню.

    Когда рассвело, Шурик решительно направился на Авенида Атлантика. Не доходя метров пятидесяти до дома, где он провел четыре роскошных года, он услышал протяжный треск и, подняв голову, увидел неторопливо клонящийся к нему кипарис.

    Он провел в больнице неделю. Ночью перед выпиской в окно постучали. Самоубийца, которого, видимо, не радовала возложенная на него миссия, сказал через стекло:

    - Шурик, твоя Сандра не дает мне покоя. Она говорит, что желает тебя видеть.

    Вацек стоял на телевизионном кабеле, который тянулся от окна палаты к телеграфному столбу, балансируя все той же железной трубой.

    - А до Беаточки моей не ходи. Лады?

    Шурик не поехал ни к Майбиде, ни к Беате. Прямым ходом он махнул в аэропорт, и уже на следующее утро мама кормила его домашними котлетами.

    Майбида позвонила к обеду. Шурик включил на телефонном аппарате спикер и подавленно слушал, как его разъяренная подруга клялась всем своим сатанинским пантеоном устроить семейству Пастернаков черную жизнь. Мать Шурика с методичностью заводной куклы повторяла в трубку: "Алекс ноу хоум. Алекс ноу хоум!"

    Ночью Шурику приснился страшный сон. Омытая голубым сиянием луны женщина нежно целовалась с прильнувшим к ней гусем. Из мрака доносился грохот барабанов, мешающийся с шумом близкого водопада. Когда она оторвалась от него, гусь, вытягивая шею, стал следовать за змеиными движениями ее рук. Подчиняясь им, он положил голову на плоский как эшафот камень. Женщина достала мачете и, примерившись, отмахнула гусю голову. Собрав в ладони бьющую фонтаном черную кровь, женщина опустила в нее лицо. Гусь же поднялся, и Шурик увидел, что тот стоит посреди кладбища. Потоптавшись на месте, он заковылял между надгробиями в направлении покачивающегося над могилами оранжевого, как от костра, зарева. Шурик подкрутил визир своего внутреннего взора и двинулся за обезглавленной птицей. Скоро он увидел стоявшее на четырех надгробиях кривоногое кресло с высокой спинкой, скрывавшей сидевшего в нем. "Это дигектог кладбища!" - крякнула где-то рядом отрубленная гусиная голова. Приблизившись к креслу, гусь остановился и, сделав почтительный поклон, то есть, отставив лапку и любезно развернув к земле одно крыло, с сухим хлопком взорвался. Когда перья, качаясь из стороны в сторону, осели, Шурик увидел окровавленное лицо Сандры Майбиды, которая громко расхохоталась и, ударив себя по внутреннему сгибу локтя ребром ладони, сказала зло: "Вот ты от меня уйдешь!"

    Шурик проснулся в холодном поту с бешено бьющимся сердцем. Он подошел к окну и стал свидетелем удивительного природного феномена. Брайтонский променад с его магазинчиками, кафе, велосипедистами, собачниками, пенсионерами, собирающими пустые банки бездомными и разноцветными пляжниками был залит солнцем, а над их выходившим одной стороной на океан, а другой - на Седьмую улицу домом, висела черная грозовая туча. Сквозь толстые как канаты струи дождя время от времени прорастал с сухим треском электрический корень молнии.

    Родители куда-то собирались, тихо споря, брать ли им зонтик.

    - Вы куда? - спросил Шурик.

    - Да вот, мать к врачу веду, - сказал отец.

    - После того, как я поговорила с твоей подругой, - пожаловалась мама, - у меня такое чувство, как будто кто-то держит меня рукой за сердце.

    Через неделю непрекращающегося дождя Шурик вышел на улицу за газетой. На страницах, где рекламировались экстрасенсы, народные целители и гадалки, он нашел алтайскую шаманку бабу Настю и созвонился с ней. Он, как говорится, решил вышибать клин клином. Бразильский - алтайским.

    За день до встречи он испытал еще одно потрясение. Стоя под душем, он обнаружил на левом плече зеленовато-серое пятно, какие были на трупе бездомного, пролежавшего с неделю под настилом набережной на Трокадеро. От ужаса Шурик сел на край ванны. На следующее утро, только открыв глаза, он увидел двух тараканов, деловито разгуливавших по разросшемуся пятну на плече, так, словно они прикидывали размеры новой жилплощади.

    Шаманка, поводив вокруг него руками, сказала:

    - Заколдовала тебя, милай, подружка твоя, да крепко-то ка-ак. Давно я такой любови не видала. Тут травы нужны особые, а лучше даже и кровь пустить.

    - Кому? - испугался Шурик.

    - Ну, може петушку молодому, чи даже поросеночку. Потому как у поросеночка уже и душа вроде есть, так оно и посильнее буде.

    - А с пятнами что делать?

    - Я ж и говорю, с пятнами это поросеночек нужен. Ты, милай, как бы ужо умер. Вокруг живого человека всегда такая упругая жисть еся. Ты ее руками тудою, а она тебя от себя как бы это отталкивает. А я вокруг тебя руками вожу, а там пусто. - Баба Настя покачала головой. - Ты знаешь чего, милай, смерть, она холодная, так ты свои пятнышки попробуй кипяточком обдать.

    - Какие пятнышки, - простонал Шурик. - Ты посмотри, у меня все плечо зеленое!

    - Так я ж и говорю, что случай тяжелый. Вот я тебя и успокаиваю со всей своей деликатностью. А то, что оно у тебя аж под мышку залезло, так это я вижу.

    Оставив бабе Насте 200 долларов на поросенка и травы, Шурик поплелся домой. Там по-прежнему лил дождь. Стащив с себя промокшую одежду, он сразу забрался под душ, медленно доведя воду до такой температуры, что едва выдерживал ее. Через час, он задыхаясь, выбрался из ванной и пошел к зеркалу. Пятно побледнело.

    Через неделю позвонила баба Настя, сообщить, что травы прибыли.

    - А что, пятнышки-то сошли от кипяточку? - как будто вспомнила она.

    - Уменьшились.

    - Ну я ж тебе и говору - смерть, она от горячего отступается. Она холод любить.

    В назначенный час Шурик позвонил в дверь бабы Насти, но ему никто не ответил. Потом в полутемном коридоре появилась, сухая как вобла женщина и доложила:

    - Гражданин, вы если к бабе Насте, так ее сегодня арестовали.

    - А за что? - опешил Шурик.

    - Не могу знать. У нее ж, знаете, ни "грин-карты", ни пермита. А тут утром я иду за фудстемпами и встречаю этого, как его - маршала. Он мне: гражданка, баба Настя здесь живет? А я ему - так точно!

    - Какой еще маршал?

    - Та обыкновенный. В фуражке и с орденом. И по-русски может. Вацеком звать.

    Сгоряча Шурик чуть было не вернулся на родину. Затем прикинул, что от Рио-де-Жанейро до Брайтон-Бич ненамного дальше, чем от Рио-де-Жанейро до Одессы. А все эти Вацики, обезглавленные гуси, директора кладбищ и прочая чертовщина Сандры Майбиды не знали никаких пределов, как, видно, не знала никаких пределов ее любовь. Что до алтайской бабки с Брайтон-Бич, то она явно уступала бразильскому макумбейро. Шурику тоже нужен был макумбейро. Но его колдун должен был поднять тех всесильных духов, которые, по рассказам, обитали в самых темных морских пучинах, в самых вязких болотных топях, в самых глубоких нефтяных скважинах и от которых никому не было никакого спаса.

    Когда, собрав чемодан, Шурик, с больной головой и обваренной кожей, зашел проститься с родителями, отец вдруг дрогнувшим голосом сказал:

    - Сынок, маме так плохо, я не знаю? У меня сахар скачет, как сумасшедший - Может, ты останешься?

    - Папа, послушай меня - отрезал Шурик. - Когда я уеду, вы оживете.

    В Рио он бросился на базары, каждую неделю перемещавшиеся из одного района города в другой. Ему повезло в Капакабане - старый индеец, увидев его у входа в палатку, печально закивал головой, показывая, что помнит его и, усадив за стол, снова бросил камни. Поглядев на них, он повторил диагноз: макумба, муйто макумба.

    - Папай, - спросил Шурик, - ты возьмешься за это дело?

    Индеец покачал головой:

    - Тот макумбейро из Бахии. Сильнее тамошних колдунов нет.

    - Что же мне делать, папай? Она же меня доконает.

    - Езжай в Бахию.

    Не стану описывать в деталях дальнейшие странствия истерзанного Пастернака, его метания по сельским базарам южной провинции. Переходим сразу к моменту, когда он направляется к старцу, чье имя я даже не берусь воспроизвести. Сперва путешественник задыхается в раскаленном вагоне грязной электрички, затем истекает потом в забитом крестьянами и назойливыми мухами автобусе, плывет по сумрачным протокам Амазонки. Наконец нос лодки с шорохом выезжает на песок и стоптанный ботинок швейцарской фирмы "Бали" ступает на дикий берег.

    Стоя среди зелени и оглушительного птичьего гама, Шурик наблюдал, как к нему неторопливо приближается группа темнокожих детей с надувными животами и надеждой на подарки в глазах - конфеты или жевательную резинку. У него не было подарков. У него были последние две с половиной тысячи реалов, зашитые отдельными пачками в плечах пиджака и поясе брюк.

    Сухой как щепа старик дремал в гамаке, свесив к земле увитые взбухшими венами ноги. Не открывая глаз, он приветствовал гостя стократно слышанным: "Муйто макумба. Муйто".

    - Так что мы будем делать, папай? - спросил визитер, нервно закуривая.

    Колдун вздохнул и стал неторопливо рассказывать, что нужно позвать танцоров из соседней деревни и каждому пошить новый костюм. Потому что если оденешь старый, боги воспримут это как неуважение и рассердятся еще больше. Много жертв надо, много крови. Хороший подарок надо.

    - Та женщина, - продолжал колдун, - она не успокоится. Она снова сделает макумбу. Поэтому нам надо сразу дать столько, чтобы ее подарки были меньше. Тогда боги рассердятся на нее.

    - Ну и во что это выльется, папай?

    - Деньги теперь ничего не стоят, - начал папай издалека. - Инфляция страшная. Все, что в банке лежало, президент, будь он проклят с женой и детьми, украл за день. А у меня три сына и дочь. И все колдунами быть не могут. Это как дар. Одного я на врача выучил, - он стал загибать пальцы. - Двое - адвокаты. Дочь за американца вышла. И все стоит денег. А хороший костюм это реалов 300-400. А танцовщиков надо человек 20. И каждому надо дать за вечер реалов 25. Чтобы танцевали с чувством, а не валяли дурака. Короче говоря, меньше чем за десять тысяч даже не стоит браться. Ну и подарок. Что это у тебя за часы?

    - "Ролекс", - Шурик рассмеялся. Колдун из дебрей Амазонки рассуждал как брайтонский пенсионер. Это неожиданное наблюдение как будто открыло некий невидимый клапан, через который в Шурика влилось однажды потерянное ироническое отношение к жизни. Сидя перед покачивающимся в гамаке колдуном и сладко затягиваясь сигаретой, он вдруг увидел в событиях последних месяцев водевиль, действующие лица которого - бразильская красавица, алтайская шаманка, покойник на побегушках и 119-летний колдун - разыгрывали сюжет, неуклонно катившийся к своей счастливой развязке.

    Шурик снова засмеялся.

    - В чем дело? - насторожился колдун.

    - Папай, всю жизнь я рассказывал людям сказки, после чего они мне оставляли свои деньги, "Ролексы" и перстни с бриллиантами. И вот впервые кто-то рассказывает мне сказки, а я должен за это платить.

    - Что значит сказки?! - возмутился колдун. - Если ты не послушаешь меня, она в конце концов тебя окрутит. Поверь мне. Она дала взятку знаешь кому?

    - Директору кладбища.

    - Правильно! А мы должны дать взятку любовнице директора кладбища. Понял?

    Шурик сбил пепел на песок.

    - Папай, знаешь, я вдруг подумал, что эта подруга - Сандра Мойбида была не самой худшей женщиной в моей жизни. Более того, я вдруг заскучал по ней. Честно. Чем сидеть сейчас в этих дебрях и прикидывать, где взять десять тысяч реалов, я мог бы лежать с ней в бассейне и пить джин с тоником.

    - Так я же тебе сразу сказал, что она все равно возьмет тебя, - вздохнул колдун. - Теперь ты видишь, что я не какой-нибудь аферист? За такое предсказание, я беру недорого - 400 реалов.

    - Действительно, недорого, - согласился Пастернак.

    Он достал из пояса деньги, отсчитал перед лицом у старика восемь купюр по 50 реалов и, привычно сломав половину, протянул ему остаток.
 

                                                                  Конец
 
 

    Сон в зимнюю ночь
 

    Вся эта история приключилась со мной, когда я только приехал в Нью-Йорк. Было мне тогда, дайте сосчитать - 23 года. Я только что окончил филологический факультет Новороссийского университета, где был единственным молодым человеком на курсе из 50 красавиц. Одноклассники, которые пошли в политехнический или в строительный учиться на инженеров, смотрели на меня как на баловня судьбы, которая забросила его в шахский гарем. Строго говоря, мужья некоторых моих однокурсниц не были шахами. Они были моряками дальнего плавания, но их женам повезло в жизни точно, как женам шахов. У них были все земные блага, кроме одного - нормального мужа для удовлетворение насущных потребностей молодого организма. Я не виноват. Они были одиноки. Я их жалел. Мне отвечали любовью. Когда из рейса возвращался муж одной моей подруги, меня с радостью принимала другая, только что отправившая в дальний рейс своего кормильца.

    Трудно передать, как я не хотел покидать свой гарем. Проводы были душераздирающими. За месяц до отъезда, моя жизнь окончательно потеряла связь с реальностью. Мне казалось, что я нахожусь в плену у русалок на дне моря шампанского. Я начал всплывать к воздуху и солнцу только по дороге на вокзал. Ах, какие отчаянные признания в любви слышал я под уплывающими в прошлое кронами платанов моих улиц! Какие руки ласкали меня! Какие соленые от слез губы целовал я!

    Но вот, наконец, я был усажен в поезд, отправлявшийся в пограничный город Чоп. Друзья, увидев, как вздрогнул и двинулся прочь перрон с моими возлюбленными, я разрыдался, как дитя. Да, хотите смейтесь, хотите нет, но это была родина и я предательски бросал ее! Ради какой такой счастливой неизвестности, скажите мне на милость?! Не знаю.

    Но молодость есть молодость. В районе станции Одесса-Сортировочная я уже говорил себе, что, мол, ничего, не страшно там, за океаном, я смогу восполнить эту потерю. Там, я знал, есть город-праздник Нью-Йорк, где моя жизнь будет еще ярче и веселее настолько, насколько ночная Таймс-сквер ярче и веселее ночной Дерибасовской - угол Преображенской.

    Мои родители поселились в Филадельфии. Через полгода я бежал из этой деревни. В Нью-Йорке я поступил в единственно доступный мне - нищему иммигранту - колледж Кингсборо, лелея полубезумную надежду через год перевестись в Колумбийский университет. По вечерам и выходным я садился за баранку крепко помятого "Олдсмобиля", зарабатывая ровно на оплату убогой комнаты, которую снимал в Си-Гейте, и обед в виде чашки китайского супа с лапшой. Эта жизнь была ничуть не веселее филадельфийской, но настоящая была уже совсем рядом, с шикарными ресторанами, концертами, лимузинами и манекенщицами на высоких каблуках. Чтобы шагнуть в этот сверкающий мир мне оставалось только приобрести полезную специальность и работу. А для этого, надо было, как говорится, учиться, учиться и еще раз учиться.

    Поразительно, но первая женщина, которую я встретил в Нью-Йорке, была тоже из породы жен падишахов и моряков. Ее звали Олей. Это имя и сейчас воскрешает у меня в памяти чудесные карие глаза, глядящие на меня из-под косой соломенной челки и по-детски пухлые губки. Оленька. Она жила в Парк-Слоупе. В огромном трехэтажном браунстоуне, из высоких окон которого был виден Проспект-парк. Ее муж почти все время проводил в России, куда переправлял из Америки то видеомагнитофоны, то компьютеры, то замороженные куриные ноги.

    Мы познакомились в начале зимы перед самым католическим Рождеством, когда весь город был расцвечен светящимися гирляндами. В тот вечер диспетчер отправил меня в Вильямсбург, взять клиентов у "Питера Люгера". Они стояли у кромки тротуара. Крупный мужчина в шикарной лисьей шубе был так пьян, что его подруге приходилось предпринимать изрядные усилия, чтобы он не упал. Лица ее я сразу не разглядел - она тоже была в шубе и в меховой шапке. По ее наполненным настоящим отчаянием репликам, он только мычал в ответ, я понял, что они вынуждены были оставить свою машину возле ресторана и теперь она очень переживала за ее сохранность. У дома она обнаружила, что ее спутник спит мертвым сном. Чуть не плача от бессилия и обиды, она попросила меня помочь ей. Вдвоем мы втащили его по высокой каменной лестнице к двери с двумя бронзовыми львами. В прихожей с цветами в огромных вазах, бюстами и боем парусников в золоченой раме, он повалился на пол и захрапел.

    - Свинья! - голос ее сорвался от обиды. - Только приехать домой и так напиться!

    Она ушла в комнату и по ее слегка заплетающейся походке, я понял, что трезвой она могла казаться только на фоне своего в дым пьяного кавалера.

    Вернулась она уже без шубы. Я увидел миниатюрную блондинку лет 35 в черном платье и черных замшевых сапогах на тонких каблуках.

    - Слушай, - обратилась она ко мне. - Ты можешь сделать мне еще одно одолжение? Я тебе заплачу.

    Она посмотрела на меня так, словно взвешивала, можно ли мне доверить что-то важное, потом решилась. Просьба ее сводилась к тому, чтобы я снова съездил в Вильямсбург и пригнал их машину. Мне были вручены документы и ключи.

    - Я бы поехала с тобой, но боюсь оставить его одного, - она кивнула в сторону прихожей. - Еще вырвет и захлебнется.

    Я кивнул.

    - Ты меня не подведешь? Я же совершенно не знаю тебя.

    Я протянул ей ключи обратно, но она махнула рукой, мол, будь что будет.

    Подойдя к храпящему на полу мужу, она опустилась перед ним на колени и похлопала по щекам. Это не произвело на того ровным счетом никакого впечатления.

    Когда я вернулся в их новеньком благоухающем кожей "Ягуаре", в прихожей стоял все тот же богатырский храп. Хозяйка сидела на кухне за бутылкой вина, подперев голову рукой и поливая стол слезами. Лицо ее было полосатым от потекшей туши.

    Я положил ключи и документы на стол и она, взяв их, закрыла кулачками лицо и просто затряслась от рыданий.

    Что вам сказать, дорогие товарищи телезрители. Эту кинокартину я видел ровно тысячу и один раз. И я знал, чем она могла кончиться, но в ту ночь, я хотел только одного - получить свой гонорар, который, по моим консервативным подсчетам должен был составлять не менее 50 долларов, и ехать к себе в Си-Гейт. Жизнь в Америке научила меня ставить материальные вопросы на первое место. И поэтому, постояв перед ней в тщетной надежде, что она вспомнит обо мне и своих финансовых обязательствах, я в конечном итоге сказал:

    - Слушай, со всеми случается. Утром он опохмелится и все будет в порядке.

    От моих слов слезы из нее хлынули прямо таки потоком. Раскачиваясь и сотрясаясь от рыданий, так что слова из нее вылетали по слогам, она стала твердить: "Да ничего уже не будет! Ничего!" Выплакав эту порцию обиды, она, стуча бутылкой по краю бокала, налила себе еще вина. Когда она стала пить, руки ее так тряслись, что вино полилось на платье. Все это являло собой такое жалкое зрелище, что я попытался забрать у нее бокал. И вот тут-то это и случилось. Я потянул бокал к себе, а она потянулась за ним и оказалась совсем рядом со мной. Какое-то время мы тянули этот бокал каждый в свою сторону, а потом, словно устав от этого совершенно непродуктивного занятия, как-то одновременно его отпустили. С сухим хрустом он рассыпался по полу, а она упала мне в объятия и прижавшись, как ребенок, судорожно заговорила:

    - Только не оставляй меня здесь одну! Только не оставляй меня! И не смей мне отказывать! Не смей! Ты слышишь?

    Конечно же я мог освободиться от ее рук и сказать "прощай" ей, а главное - своим заработкам.
Оставшись, я еще мог на что-то рассчитывать. И потом, примите во внимание, что мне было тогда 25 лет, из которых последние полгода я ел китайский суп, корпел над учебниками, крутил баранку "Олдсмобиля" и мечтал только о том, чтобы сдать экзамены и получить хорошую стипендию. Короче говоря, я был уведен в спальню, раздет, брошен в постель королевского размера и изнасилован с совершенно головокружительным самозабвением.

    Что до храпевшего в прихожей падишаха, то ему не на кого было пенять, кроме как на самого себя. Я не виноват! Я ее пожалел, она мне ответила любовью.

    Если подойти к делу с нетипичным для меня цинизмом, то я мог бы сказать, что в конечном итоге она со мной рассчиталась. Только не деньгами. Она заснула в моих объятиях и я, перебравшись сперва через нее, а потом через ее мужа, покинул этот гостеприимный дом с пустыми карманами.

    Нет, что-то я все же унес. Иначе, что по-вашему снова привело меня к ее двери? Стоя на пороге, она то ли пыталась узнать меня в том ночном водителе кар-сервиса, то ли спрашивала взглядом, почему я так долго не приходил.

    Когда на следующее утро она выбралась из постели, и я услышал шлепанье ее босых ног по старому паркету, я засмеялся от нахлынувшего на меня ощущения полноты жизни - точно так же шлепали по утрам босые ноги моих подружек в нашей старой квартире на Маразлиевской. Да, совсем забыл сказать, муж ее снова был в России.

    Вернувшись из ванной, она взяла с туалетного стола шкатулку, достала оттуда туго свернутую папироску и раскурила ее. Густой травяной аромат наполнил спальню. Ах, не знал я, к чему приведет нас ее пристрастие к марихуане!

    Мы виделись каждый день. Она была старше меня лет на десять, но нужно было присмотреться, чтобы увидеть тонкие морщинки, уже прокравшиеся к ее чудесным карим глазам. Ей явно нравилось, что я моложе ее, и иногда казалось, что она относится ко мне, как к игрушке. Она не хотела выпускать меня из дому. Приносила в постель завтрак, чтобы я только не вставал из нее. Говорила, что хочет посадить в ту же заветную шкатулку, где хранит туго свернутые папироски и носить ключик на груди.

    - Но я же должен ходить на занятия! - притворно жаловался я.

    - Ты и так умный, - она ерошила мои волосы и улыбалась.

    - Да, но мне надо получить какую-то специальность и найти работу!

    - Со мной тебе не надо будет работать.

    - А когда приедет муж?

    - О-о, этот муж! - она прятала лицо в ладонях. - Если бы ты знал, как я ненавижу его! Сколько раз он клялся, что бросит эту работу! Сколько раз обещал, что перестанет оставлять меня одну в этом склепе! Когда он приехал в последний раз и заснул там, в прихожей, я подумала: а что, если бы я втащила его наверх по лестнице и даже не сталкивала вниз, нет, а просто дала бы ему упасть? Что бы было?

    - Ты сошла с ума, - сказал я.

    - Я сошла с ума? - глаза ее блестели, как будто она уже видела его, стоящего на краю лестницы, покачивающегося на нетвердых ногах, озирающегося в поисках опоры. - Если бы ты только знал, сколько раз я думала, что действительно сошла с ума! Сколько раз, просыпаясь по ночам, я мечтала только об одном - прижаться к живому человеку, почувствовать чье-то дыхание, чьи то руки. Он всегда находил какие-то отговорки. Однажды перед его очередным отъездом со мной произошла настоящая истерика. Я кричала, что больше не останусь одна, требовала чтобы он забрал меня с собой. И что ты думаешь, он принес мне куклу. И сказал, что эта кукла будет как его двойник.

    - Куклу?!

    Она поднялась с постели, выдвинула нижний ящик комода и достала оттуда тряпичную куклу - толстого клоуна в клетчатой кепке, рыжем плюшевом пиджаке и плюшевых зеленых штанах.

    - Представь себе, он уговорил меня спать с этим уродом! Я легла в постель, надеясь, что с ним мне действительно будет спокойней. Во сне я обняла его, но из-за того, что он был такой маленький и обнимать его было неловко, я проснулась. Когда в свете ночника, я увидела эти стеклянные голубые глаза, эту бархатную улыбку, я закричала от ужаса. Теперь я их ненавижу обоих.

    Вчера, когда ты ушел в колледж, я снова ощутила тот же прилив одиночества. Может быть, еще более острый, чем раньше. Ты даже не представляешь, как  разбаловал меня. Это к плохому привыкнуть тяжело, а к хорошему привыкаешь очень быстро. И вот, когда я снова осталась одна, меня охватило настоящее безумие. Я достала эту игрушку, отнесла на кухню, положила на стол и ударила ножом. Видишь, вот здесь.

    Бок у куклы был распорот и из него выглядывал красный лоскуток набивки.

    - Бедная, - я привлек ее к себе.

    - На днях я подумала: а что, если бы с ним действительно случилось какое-то несчастье? И эта мысль ужаснула меня. Ужаснуло то, что я так много думаю об этом. Ты понимаешь?

    Что тут было не понимать? Передо мной была стареющая женщина, которая на многое бы пошла, чтобы только продлить молодость, утраченную в этом роскошном и одиноком доме.

    - Спрячу его от греха подальше.

    Поднявшись, она подобрала клоуна с пола и вышла из комнаты. Я услышал, как она спустилась с лестницы, как скрипнула дверца, ведущая в подвал, и как там что-то слабо зазвенело, видимо потревоженное прилетом подрезанного клоуна.

    - Все, - донесся снизу ее голос. - С глаз долой, из сердца вон!

    Между тем приближался Новый год. На сердце у меня было тревожно. С одной стороны, ожидание праздника, снег, цветные огни гирлянд в окнах домов, долгие часы, проведенные в ее объятиях, вызывали ощущение того, что я, наконец, обрел дом. С другой - я прекрасно понимал, что как только приедет настоящий хозяин, мне придется бежать отсюда в свой нищенский угол в Си-Гейте.

    31 декабря я закончил работу около восьми вечера, хотя именно в праздничную ночь можно было хорошо заработать. С утра шел сильный снег и расчищались только центральные магистрали. Я знал, что часам к 11 каждая машина у диспетчера будет на вес золота и клиент будет платить любые деньги, чтобы только его доставили к праздничному столу. Но разве мог я думать о заработках? Я испытывал такое мучительное стремление прижать ее к себе, заглянуть в глаза, какое бывает только в предчувствии близкой и неизбежной разлуки.

    Перед тем, как отправиться к Оленьке, я должен был купить марихуану. Ее обычный поставщик жил в Бей-Ридже, но в тот вечер он не отвечал на мои звонки. Видно, ушел гулять. Зная, что она расстроится, если я появлюсь с пустыми руками, я, на свой страх и риск, решил заехать в Ист Нью-Йорк, где по слухам, травой торговали на каждом углу.

    Никогда раньше я здесь не был, а только читал, что этот район считается самым опасным в городе. Но какая опасность могла грозить мне? Больших денег у меня не было. На машину было страшно смотреть. Грабить меня не было никакого резона.

    Белт-парквей был почти пустым и только изредка навстречу мне выныривали из снежной пурги одинокие фары. Свернув на Пенсильвания-авеню, я двинулся на север. Здесь снег, кажется, не расчищали с начала зимы и машину постоянно заносило. Если я останавливался на красный свет, то потом подолгу буксовал, пока мне удавалось тронуться с места. Свернул я на улицу, которая звалась Питкин-стрит. Почему? Мне вдруг вспомнился виденный в детстве фильм "Питкин в тылу врага". До известной степени я тоже был в тылу врага. Свет фар вырывал из темноты и роения снега дома с заколоченными фанерой оконными проемами. На месте некоторых домов стояли только обгоревшие стены. Время от времени мне попадались присыпанные толстым слоем снега остовы брошенных машин.

    На Шенк-стрит произошло непоправимое. Машину занесло и она въехала в какую-то канаву. Через несколько минут я понял, что застрял намертво. Из этой дыры меня мог вытащить только буксир. Но буксира не было. Что делать? Я находился, что называется, в середине ничего.

    Я развернул карту. Где-то в трех кварталах проходила Атлантик-авеню. На ней, вероятно, можно было поймать машину, а нет, так просто двинуть пешком в сторону Проспект-парка и, возможно, дойти до него за час. Или за два с учетом метеоусловий. Идти было кварталов 40. Но в конце пути меня ждала горячая ванна и такие же горячие объятия.

    Когда я свернул карту и выбрался на улицу, оказалось, что снегопад прекратился и ветер стих. Полная луна выкатила на небо. В ее мертвенном белом свете я увидел, как улица начала преображаться. Там и тут из-за занавесей в окошках пробивался уютный желтый свет. На одном углу группа нищих грелась у металлической бочки, окруженной оранжевым кругом света. Рядом дребезжал магнитофон:

    She loves to party, have a good time
    She looks so hearty, feeling fine
    She loves to smoke, sometime shifting coke
    She'll be laughing when there ain't no joke.

    На другом углу, как чертики из табакерки, повыскакивали несколько пацанов, со смехом и выкриками начав перебрасываться снежками. Мимо баба в надувном пальто протащила санки с коротконогим дауном. Пуча глаза, инвалид, как заведенный повторял: "Смоук-смоук-смоук". Это было именно то, что я искал. "Эй, мэн!" - крикнул было я, но санки уже нырнули в черную расщелину между домов. Однако мой выкрик тут же привлек чумазого подростка, который, вцепившись в мой рукав, затараторил:

    - Мэн, есть свежая трава из Афганистана! Две-три затяжки, и ты такое увидишь, что глазам не поверишь! У тебя жизнь поменяется, это такая трава, мэн!

    - Почем?

    - Мэн, я не продавец, я - проводник. Дашь пятерочку, и я тебя отведу к продавцу. Это здесь рядом. Мэн, поверь мне, такой травы ты еще не пробовал!

    Проваливаясь по колено в снег, мы пошли к зданию, которое, судя по остаткам витражей в окнах и треугольному скелету купола, когда-то было церковью. Завернув за нее, мы, пригибая голову, спустились по узкой лестнице в подвал. За дверью оказалось тепло, влажно и шумно, как в бане. Вокруг ярко освещенного пятачка толпились люди, выкриками подбадривая кого-то мне невидимого.

    - Это петухи дерутся, - бросил  мне через плечо проводник, продираясь через возбужденную толпу. - Ставки по 50 долларов. Можно выиграть пару тысяч. Я знаю одного хорошего петуха, хочешь поставить?

    - В другой раз, - отвечал я. - Сперва давай траву.

    - О'кей, о'кей. Я тебе только одно скажу, эти люди, которые торгуют травой, это страшная семья. Так что ты, пожалуйста, без сюрпризов, типа я из полиции, сдавайтесь. Они тебя так заколдуют, тебя родная мама не узнает.

    Из общего зала мы свернули в коридор и направились в его темную глубину.

    - Они там все колдуны, - продолжал проводник. - Вся семейка. Колдует баба, колдует дед, а внучка делает минет.

    - Что?!

    - Если это тебя тоже интересует, то тогда получается, что ты мне должен за две услуги. Всего десяточку. Верно?

    Мы остановились у полуоткрытой двери.

    - Ну, давай, - сказал проводник.

    - Что?

    - Десяточку, что.

    - Минутку, - остановил я его. - Пока что я не знаю за сколько именно услуг я тебе должен. И потом как я без тебя отсюда выберусь? Так что подожди меня пару минут.

    И не оставляя ему время на возражения, я вошел в комнату.

    Комната выглядела, как номер подпольного борделя из кинофильма о доблестной работе полиции. На огромной кровати под полупрозрачным балахоном полулежала молодая негритянка. Одета она была, как и полагается персонажу из упомянутого типа фильмов в кружевное белье, которое больше открывало, чем закрывало. Спинка кровати была зеркальной и по краям ее, венчая картину дешевого разврата, горели две красные свечи. Потягивая папироску, негритянка раскладывала перед собой карты.

    - Пардон, - сказал я и кашлянул в кулачок для привлечения внимания.

    - Проходи, - собрав карты, она отбросила их в сторону и закинув руки за голову сладко потянулось, так что косточки хрустнули. - Ну, что тебе?

    - Мне бы травки, - скромно сказал я.

    - 30 долларов на десять закруток.

    Она достала из-под подушек несколько мешочков, выбрала из них нужный и развязала его.

    - А попробовать можно? - понахальничал я.

    - Если купишь на тридцатку, дам - сказала она. - Присаживайся.

    Я сел на край постели, достал из бумажника три десятки и вручил ей. Она, ловко застрочив папироску, раскурила ее и протянула мне.

    Я сделал затяжку. Очевидно мой чумазый проводник был таки прав. Трава оказалась сильней, чем можно было ожидать. Внезапно я обнаружил, что уже не сижу, а лежу и рассматриваю откуда ни возьмись выглянувшую ее грудь. С любовью и большим знанием дела она была отлита из чистого шоколада. Теплые блики света ходили на ней.

    - Мне надо домой - сказал кто-то рядом моим голосом.

    - Кто держит? - пожала плечами моя новая подружка и от этого движения упомянутая выше грудь качнулась и столкнулась с появившейся из кружев шоколадной подружкой. Набрав дыма в рот, негритянка склонилась ко мне и легко прижав свои губы к моим, стала медленно вдувать его в меня. Дыма было так много, что он наполнил меня до краев, потом просочился сквозь поры в кровать и она, став легче воздуха, покачнулась и приподнялась над полом. Чтобы не упасть, я схватился за шоколадные изделия.

    - Колдуй баба, колдуй дед, - сказал я и засмеялся.

    - Тебе, кроме травы, ничего не надо?

    - Мне надо домой, - снова сказал кто-то моим голосом, но точно не я, потому что в этот момент колдунья снова вдувала в меня порцию дыма и рот мой был занят.

    - У тебя нет дома, - сказала она, оторвав от меня свои сладкие губы. На этот раз постель поднялась еще выше, и я подумал, что точно так же, как потолок в моей си-гейтовской квартире этот неплохо было бы еще много лет назад отремонтировать и покрасить.

    - Все равно мне надо.

    - Тебе не надо, - она покачала головой и глаза ее стали грустными-грустными.

    - Почему?

    - Потому что ничего хорошего из этого не выйдет.

    - Откуда ты знаешь?

    - Ты тоже можешь узнать. Хочешь?

    Я кивнул.

    - А не забздишь, если, например, увидишь сам себя, но только через много лет?

    Я покачал головой, и в тот же момент потолок над нами распахнулся и мы, как на корабле, выплыли на постели в залитое лунным светом небо. Я посмотрел вниз и совсем рядом с нами увидел перепрыгивающего с крыши на крышу, но постепенно отстающего чумазого проводника.

    - Мэн, десять долларов! Мои десять долларов! - выкрикивал он.

    Мы поднялись еще выше и ледяной, прямо таки могильный холод пронзил меня до костей. Я прильнул к бортпроводнице и она, прикрыв меня одеялом, прижала к своей большой и теплой груди. Мы летели над Бруклином, расчерченную на светящиеся квадраты и треугольники карту которого я начинал узнавать. Сперва мы плыли над залитой огнями Истерн-парквей, которую я узнал по ее величественными в этот ночной час зданиям. Вскоре слева от нас я увидел знакомую колоннаду Бруклинского музея искусств, а за ним - черный куб Библиотеки, из-за которого всплыла Триумфальная арка. За ней встали черной стеной голые деревья Проспект-парка. Из-за них до нас долетели отдаленные крики и музыку, а еще через несколько секунд на распахнувшейся перед нами огромной поляне мы увидели украшенную огнями елку, помост с музыкантами и маленькие фигурки людей. Снова пошел черный массив деревьев, в центре которого засиял отраженный в озере голубой лунный диск.
Сделав бесшумный поворот, мы направились к крышам уже близких домов.

    - Ну что, не боишься? - снова спросила негритянка, когда наш корабль остановился у окон знакомого браунстоуна.

    - Нет, - почему-то шепотом ответил я, едва сдерживая бьющую меня дрожь.

    У окна во втором этаже, за которым я провел столько чудесных часов, мы остановились и моя спутница, словно не было никаких стекол перед ней, протянула руку и отбросила занавес.

    Как завороженный смотрел я на открывшуюся передо мной картину. Перед мельтешащим телевизором стояли сидели два пожилых человека. В седой женщине с испещренным глубокими морщинами лицом, с мутным, потухшим взглядом, с трудом удерживаюсь, чтобы не сказать старухе, я с ужасом узнал Оленьку. Ах, как безжалостно обошлось с ней время! Сколько лет ей было теперь? 65? 70? Но с еще большим ужасом в дремлющем рядом с ней человеке, я узнал себя. Нет, я не был еще стар, в смысле так стар, как она! Но во внешности моей появилась какая-то отвратительная одутловатость, отечность, какая бывает у людей, ведущих малоподвижный образ жизни. И еще страшная усталость была разлита на моем лице, усталость от той жизни, которой, видимо, я жил уже много лет.

    У следующего окна снова был отброшен занавес, и я увидел кровать с лежащим в ней человеком. Бледный, как мертвец, он был весь опутан проводами и трубками, которые шли к аппаратам и приборам  у его изголовья. Хотя я видел этого человека всего лишь раз в жизни, может быть 15 или 20 этих колдовских лет назад, я мог с уверенностью сказать, что это был ее муж! Страшная правда наотмашь ударила меня. Она, видимо, таки дала ему упасть с лестницы, чтобы остаться со мной, но, увы, судьба внесла свою поправку в ее убийственный расчет!

    - Нет! Нет! Только не это! - закричал я в ужасе, вскакивая с постели и обрушиваясь в зияющую подо мной пустоту.

    Я упал в сугроб, окаменев то ли от удара, то ли от потрясения. Так лежал я, не чувствуя ни себя, ни времени, пока не увидел, как склонилось надо мной знакомое черное лицо с печальными глазами и нежная ладонь легла на мой лоб.

    - Я предупреждала тебя. Никому не нравится заглядывать в свое будущее.

    Она наклонилась ко мне и поцеловала. От этого поцелуя ко мне вернулись утерянные  ощущения: холода, страшной боли в теле и еще большей в сердце. Я в момент протрезвел. Со стоном поднялся и спустился с вершины сугроба на тротуар. К удивлению своему, я обнаружил, что негритянка исчезла. Я закинул голову и мне показалось, впрочем, не уверен, как скользнул за крышу темный угол летающего корабля.

    Я отряхивал снег с куртки, когда к дому подъехала машина и из нее вышел человек в знакомой шубе. Мне показалось, что он был необыкновенно бледен. Это был ее муж, но не тот румяный и большой, которого я видел всего раз в жизни, мирно храпящим на полу прихожей. Этот был худ и болезненно бледен. Он рассчитался с водителем и подождал, когда тот, достанет из багажника чемодан и поставит его на тротуар.

    Когда машина уехала, человек в шубе осмотрелся по сторонам и, заметив меня, сказал:

    - Извините, вы не могли бы мне помочь?

    - Я?!

    - Больше никого не вижу, - он улыбнулся. - Верите, не могу поднять собственный чемодан.

    - Почему?

    Потрясенный его внезапным появлением и видом, я стоял не в силах шевельнуться. Он же явно нервничал, перед появлением в собственном доме, который (я-то это знал!) покинул после тяжелого выяснения отношений и в который вернулся без предупреждения. Он достал сигаретку и, закурив ее, заговорил:

    - Удивительная история. Дело в том, что я всего часов  десять как из больницы. Несколько дней назад меня попытались зарезать. Не здесь. Я был в России по делам. Возвращался вечером домой и вдруг - удар в бок. Наверное конкуренты постарались. И потом, мерзавцы еще бросили в какой-то подвал. Видно, надеялись, что там я и истеку кровью. Оказалось, что там живет какая-то проститутка. Представляете? Она меня спасла. Вызвала скорую помощь. Кое-как зашили. Вот уже хожу, а тяжести поднимать не могу. Не поможете ли, до двери?

    Я послушно взял чемодан и поднялся по ступеням к знакомой двери. Его тон, та доверительность, которую он проявил ко мне, незнакомому человеку, не предполагала того, что он станет расплачиваться за столь незначительную услугу. Но то ли из-за волнения, овладевшего им на пороге, то ли движимый привычкой, он достал из кармана свернутую купюру и подал мне. Тоже движимый привычкой, я принял ее и сунул в карман. Он промакнул лоб платком и снова заговорил:

    - Приехал без предупреждения. Интересно как она отнесется? То, что вернулся может ее порадует, а то, что эта рана. - Он замолчал. - А вдруг она не одна?

    - Она одна, - поспешил я заверить его. - Все будет хорошо. Звоните смелее.

    Когда он поднес руку к звонку, я уже был внизу. Сквозь оглушительные удары сердца я услышал как там наверху раздался ее испуганный голос:

    - Юра, ты?!

    - Я, Оленька, - было ей ответом.

    - Боже мой, с тобой что-то случилось?!

    - Потом объясню, вот только чемодан надо вкатить. Помоги пожалуйста.

    - Боже, говори же скорее, что случилось?

    "Что случилось?" - это были последние ее слова, которые я слышал, но по сей день они звучат у меня в памяти. Может быть, потому что тот же вопрос я сам задаю себе с тех пор - что случилось со мной в тот вечер? Что случилось?

    Оглушенный я пошел к парку, к елке на поляне, где веселились люди, где играла музыка, в надежде здесь найти кого-то, с кем я мог провести этот вечер, выпить вина, забыть за пустым разговором эту поразительную историю, которая могла иметь такую трагическую развязку. Впрочем, может быть до этого бы и не дошло, ведь все это только привиделось мне, и я не могу точно сказать, что было только миражом, наркотической галлюцинацией, а что - правдой. Но в тот вечер, кружась в шумном хороводе под огромной, горящей праздничными огнями елкой, я пристально всматривался в ночное небо, не летит ли там чудесная ведьма, столько отобравшая у меня в ту новогоднюю ночь.
 

                                                                  Конец
 
 
 

    Кредитная история
 

    Первую в своей жизни кредитную карточку Свердловы отправились обмывать в заведение турецкого общепита "Диван", что на Макдугал, недалеко от пересечения с Бликер. От когото они об этом месте слышали. Машину пришлось запарковать кварталов за пять. Потом они по ошибке пошли в другом направлении. Потом Наташа пожаловалась на то, что хотя шуба теплая, легкие туфли на шпильках - не самая удачная обувь для мартовского вечера. В общем, поплутав минут десятьпятнадцать, они в конечном итоге нашли этот "Диван", и усатый янычар, приняв у дамы шубу, провел их к столику со свечкой в стаканчике.

    Заказывал Вячеслав Михайлович, который любил хорошо поесть и при случае повторял, что у кого хороший стол, у того хороший стул. В своей родной Одессе он знал шеф-поваров лично, потому что все они когда-то были его студентами: до выхода на пенсию он работал преподавателем физкультуры в поварском ПТУ. Когда он заказывал, допустим, обычные вареники в "Украине" на Ласточкина, то говорил официанту: "Скажи Вите, что Свердлов просил положить больше жареного лука". Фамилия у него, надо сказать, была запоминающаяся, революционная. Хотя по природе своей он был натуральным нэпманом. И повар Витя, вытирая руки полотенцем, сам сопровождал глечик с варениками к столу высокого гостя.

    Итак, в "Диване" они заказали на закуску комбинированное блюдо, на котором было, значит, запоминайте: долма, гумус и бабагануш с горячими лепешками, маслины, печеные баклажаны под ледяным йогуртом и треугольные такие пирожки из слоеного теста с сыром. В качестве основного блюда был подан люля-кебаб, дорогие товарищи, от одного аромата которого в рот ударяла такая мощная волна слюны, что человека неподготовленного могла и со стула сбить. Но Свердловы были как раз людьми подготовленными. Они только сделали глубокий вдох-выдох и придвинули тарелки.

    Однако же когда им подали турецкий кофе и облитую липким медом баклаву, они решили перекурить.

    - Расплачусь пока, - сказал Вячеслав Михайлович, заранее предвкушая момент, ради которого и был затеян культпоход по местам турецкой кулинарной славы.

    - Сережа! - позвал он официанта. Он всех официантов звал Сережами, и все они на это имя откликались.

    Янычар Сережа подошел.

    - Чек, - сказал Вячеслав Михайлович на чистом английском языке. Сережа поклонился и через несколько минут принес на тарелочке чек. Свердлов внимательно изучил его и приступил к церемонии запуска карточки в большую жизнь. Сперва он легонько, прихлопнул себя ладонями по груди, как бы проверяя, в каком из двух внутренних карманов пиджака спрятался от него шалун-бумажник. Потом сунул руку в левый карман. Задержав ее там на секунду, достал. Раскрыл. Извлек карточку и, на секунду зафиксировав ее в воздухе, положил в тарелку. Готово!

    - Сори, онли кэш, - негромко сказал Сережа, но эти тихие слова произвели на Вячеслава Михайловича, как говорили крупные писатели прошлого века, эффект разорвавшейся бомбы. Его просто контузило этими словами. Контузило и присыпало трехметровым слоем земли. Сережа тем временем вежливо поклонился и нырнул в приятный полумрак.

    Дело было плохо. Начать с того, что весь словарный запас Свердлова был ограничен от силы десятком слов, половина которых были нецензурными. Одна только перспектива объяснений с официантом страшила его, как ребенка страшит визит к дантисту. Между тем объяснение было неизбежно. В кошельке у него были аварийные долларов 60, но должен был он - 85 плюс чаевые.

    - Я сейчас, - Вячеслав Михайлович поднялся. План у него созрел с какой-то фантастической скоростью. План этот был совершенно безумным, но, знаете, бывают в жизни человека такие напряженные моменты, когда логика уступает место чувствам. - Мне в туалет на секунду.

    План был простой, как не знаю что. Если в туалете есть окно, он вылезал через него на улицу, шел в ближайший банк, брал в банкомате наличные, тем же манером возвращался и, ни на минуту не роняя своего человеческого достоинства, расплачивался с бусурманами.

    Окно в туалете имелось. Высоковато было, но он - одно слово физкультурник - одну ногу поставил на унитаз, вторую на водопроводную трубу, подтянулся, извернулся... короче, вылез. Спрыгнул, правда, неудачно - чуть подвернув ногу. А распрямившись, обомлел. Даже, я бы сказал, не обомлел, а был контужен вторично. Он стоял ни на какой не улице, а в черном, как могила, колодце, и только одно окошко светилось в нем - окошко туалета, из которого он только что выбрался. И наверху еще глупая звезда мерцала в ледяном мартовском небе. И все.

    Он вернулся к стене, чтобы лезть обратно в спасительный сортир, но тут уже ничего не было, чтобы поставить ногу или подтянуться, - ни унитаза, ни водопроводной трубы, ничего, кроме плотно пригнанных друг к другу кирпичиков. Со словами "Не может быть такого, не может быть, чтобы не было", Вячеслав Михайлович стал на ощупь обходить дворик. И нашел-таки, нашел сеточную дверь и едва различимые ступени за ней, которые вели в какую-то другую темноту. Напрягая зрение, стал всматриваться.

    Что-то там виделось ему вдалеке. Вроде бы еще какой-то дворик со щелью сбоку, из которой сочился сероватый свет и, кажется, даже долетали звуки проезжавших автомашин. Кажется. Он потряс дверь своей крепкой рукой, проверяя крепость замка. Дверь была хлипковатой, и потому он стал действовать решительно. Коротко развернувшись, Свердлов ударил в поперечную перекладину плечом, отчего дверь с неожиданной легкостью распахнулась и он скатился по ступенькам во мрак, встретивший его громом пустых мусорных баков. Видимо, он потерял на минуту-другую сознание, поскольку, открыв глаза, ничего вокруг не увидел и даже не сразу понял, где он. Потом вспомнил. Потрогал голову - мокрая была голова. Стал всматриваться. Вроде бы лежал он в каком-то коридоре. Справа желтел проем, ведший во двор, из которого он сюда, так сказать, прилетел. Слева серел другой, из которого мог быть выход на улицу.

    Поводив в темноте руками в поисках опоры и не найдя ее, он встал на четвереньки и пополз. Таким вот макаром Вячеслав Михайлович добрался до ступенек и взобрался по ним в другой дворик. Здесь он поднялся на ноги, но тут его качнуло, как на палубе корабля в крепкий шторм, и сразу тошнота ударила под дых, да так, что полетели наружу все эти пирожки слоеные с долмой и люля-кебабом в белом вине шардоне калифорнийского разлива. Держась обеими руками за стену, товарищ Свердлов освободил организм от турецких деликатесов. Ничто не должно было отягощать его в предстоящей схватке с превратностями жизни. Он ослабил галстук, расстегнул непослушными пальцами верхнюю пуговку и на дрожащих ногах двинул вдоль черной стены.

    В скором времени он снова ткнулся в сеточную дверь. Пошатал осторожно. Эта крепко держалась. И замочек тут висел, как говорили на родине, амбарный. Подналег, да сил не осталось. Но тут уже облегчение было - там за очередным двором с запаркованными на ночь автомашинами снова были ворота, уже широкие, и за ними окна светились, уголок витрины выглядывал, такси проехало, а за ним еще. Он снова потряс дверь и крикнул слабо, осваивая легкие: "Хэлп!" И снова: "Хэлп! Хэлп ми!" Но не менее как с полсотни метров надо было лететь его слабому голосу.

    И вдруг человек появился перед ним. Из какихто коробок, стоявших за сеткой у стены, выбрался и подплыл к нему, освещенный смертельным светом луны. Негритос какой-то. Смрадный, как тяжелое инфекционное заболевание. Спросил чего-то непонятное и стал осматривать его пиджак, голову мокрую, руку с часами, как рассматривает мародер мертвяка, который никуда уже от него не денется.

   - Чего смотришь, обезьяна ты вонючая, - сказал Свердлов выпускнику Института Дружбы народов имени Патриса Лумумбы в городе-герое Москве, бывшему товарищу Франсуа Музону. Этот товарищ в свое время получил диплом преподавателя русского языка и литературы, вернулся в родную Доминиканскую Республику, но, не найдя работы, перебрался в Соединенные Штаты, где стал профессиональным бездомным наркоманом с прогрессирующей шизофренией. - Полицая мне надо. Давай, макака немытая, гоу, за полицаем. Гоу! Выручай. Хэлп мне делай. Андерстэнд ты меня или не андерстэнд?

    Звуки благоприобретенного в забытой уже жизни языка внезапно открыли какой-то клапан в перепутанных мозговых извилинах бывшего товарища Музона. Взявшись обеими руками за железную раму двери и приблизив лицо с поломанными зубами к сетке, он вдруг заговорил:

    Мчаца тючи, вьюца тючи, невидимкою люна освещает снег летючий, мютно ньебо, ночь мют-на...

    Не веря своим ушам, Вячеслав Михайлович отшатнулся. Тот же, вытаращив глаза и водя над головой скрюченной рукой, продолжал:

    Мчаца бьесы рой за роем в беспредельной вишинэ, визгом жялобным и воем надривая серцэ мнье.

    - Братан, - остановил чтеца-декламатора Вячеслав Михайлович. - Ты давай бросай про бесов. Ты лучше выпусти меня из этой мышеловки. А то ведь замерзну на хрен. Холод-то собачий, а я, гляди, в одном пиджачке. Ну, давай, родной, иди, иди. Позови кого-то, как там повашему - копа, что ли.

    - Копа? - шизоид раздумчиво почесал затылок.

    - Ну, да - копа, - занервничал Вячеслав Михайлович.

    - Да не бойся, не тронет он тебя. Скажешь: человек в беду попал, надо выручить. Ну, чего тебе еще надо?

    - Дрюг, а пятерку не одолжишь до стипендии, а? - спросил по старой памяти доминиканец.

    - На, родной, на, - трясущимися руками Вячеслав Михайлович достал бумажник и, поскольку других купюр не было, дал двадцатку.

    - Спасибо, дрюг, - сказал бывший товарищ Музон и пошел, покачиваясь, за подмогой. О своей миссии несостоявшийся педагог вспомнил уже после того, как купил себе пару пакетиков своего лекарства от всех скорбей. Где-то этак через часик. В это время он пересекал Бликер и увидел, как двое полицейских, заламывая руки женщине в шубе, пытались пригнуть ее к капоту патрульной машины. Женщина же истерически визжала на чистом русском языке: "Нет у меня денег, у мужа деньги, а муж пропал!!!". Собственно, именно после того, как Франсуа Музон увидел полицейских, он и вспомнил, что ходил именно за ними. Но поскольку к этим полицейским сейчас лучше было не приближаться, он побрел назад к своему русскому другу, который поселился по соседству с его домиком-коробкой от стереосистемы "Айва". Это был хороший русский. Не просто большой любитель поэзии - меценат!

    "Фашисты!" - кричала женщина крутившим ее полицейским, и, глядя на нее, Франсуа Музон думал, что эта душераздирающая сцена поразительным образом выбилась из программы тех передач, которые кто-то невидимый включал ему каждый раз, когда он запускал в свою широкую ноздрю дорожку чудесного зелья. Видимо, в тот вечер его по ошибке подключили к какой-то другой телесети, транслировавшей дурной во всех отношениях сон.

     Интересно, что тот же дурной сон сейчас видел и Вячеслав Михайлович Свердлов. Как и полагается всякому любящему мужу, он уже многое чего нафантазировал про любимую жену, оказавшуюся посреди незнакомого города без единого английского слова и американского доллара за душой. Жена была младше его на хороших лет 15 и, как это случается, чем больше разница в возрасте супругов, тем сильнее работает у одного из них фантазия. И вот эти две воспаленные фантазии - музоновская и свердловская - поползли, цепляясь за гидранты, урны и дорожные знаки, друг навстречу другу и встретились на углу Бликер и Макдугалл. А поскольку их было две, то и вышло так красочно и звонко, как в кинотеатре "Сони" с широким экраном и многоканальной стереосистемой. Она им: "Фашисты!", а они ее лицом об капот - ба-бам! Но это были только фантазии. В жизни-то такое крайне редко случается. Мы сами знаем о считанных случаях, и о них потом все газеты пишут по полгода.

    Вернемся к Вячеслав Михайловичу. Сперва он пытался для обогрева стынущего организма подпрыгивать, притопывать и делать разные физические упражнения. Но постепенно пенсионный возраст взял свое. И тогда Вячеслав Михайлович присел на корточки и обхватил себя за плечи. В этот момент он с необыкновенной ясностью ощутил, на каком тонком волоске висит человеческое счастье и сама жизнь. Как малейшая какая-то закавыка, дурацкая совершенно случайность может прихлопнуть его гробовой крышкой. Потому что еще неизвестно, когда эта говорящая по-русски обезьяна приведет сюда полицейского или хотя бы вернется сама. И от своего бессилия и слабости он заплакал.

    Остывая на ночном морозце, Вячеслав Михайлович плакал сперва неумело, с некоторым трудом выдавливая из себя стоны и слезы, но постепенно наловчился. И чем лучше он плакал, тем жальче ему самого себя становилось. И он даже уже видел, как на туманном рассвете, под звуки песни "Карузо" в исполнении Лучано Паваротти и Лучо Далла кто-то из владельцев запаркованных в том, другом дворе машин увидит лежащее возле сетки его окоченевшее тело.

    Есть мнение, что вот такие вот слезы, исторгнутые, как говорится, из глубины души, очищают эту душу и доходят туда, куда они должны дойти. Так вышло и на этот раз. Рыдания услышал один местный житель по прозвищу Свисток. Почему его так прозвали, я вам расскажу как-нибудь в другой раз, а пока только ограничусь сообщением, что окно его спальни выходило в тот самый колодец, на дне которого плакал наш герой. Свисток услышал рыдания во сне, и сначала ему показалось, что это он сам плачет. У него были все основания плакать. На днях он узнал, что из простого носителя вируса иммунодефицита голубого человека он стал единоличным владельцем полнометражного случая СПИДа. Помимо этого, его бросил старый любовник, который стал жаловаться на то, что он свистит не так, как в прежние времена. Врал, конечно, сволочь. Просто нашел какого-то молодого хахаля, вот и все. Но потом другая мысль вкралась в спящее сознание Свистка и подсказала ему, что сам он так долго плакать бы не стал. Дело в том, что он работал редактором в одном голубом еженедельнике и просто не мог допустить, чтобы какое-то действие продолжалось слишком долго. Кроме одного, конечно. Во всех остальных случаях это грозило потерей читательского интереса. И от этой мысли он проснулся. А рыдания между тем продолжались.

    - Ы-ы-ы, На-ту-у-уля моя, - бубнил кто-то за окном, - На-точка, где ты, солнце мое, у-у...

    Свисток встал с постели и, набросив одеяло на худые плечи, подошел к окну. Подняв раму, высунул голову в ночь и внизу увидел сидящего на корточках человека.

    - Эй, мен, вот-с ап? - позвал он его. Человек замолчал и, словно не веря своим ушам, поднялся и произнес неуверенно в темноту:

   - Господи, ты ли это? А я уже решил, что ты не при-дешь.

    - Уа-уа? - не понял Свисток.

    Мужчина, наконец, определил, что говорили с ним из открывшегося где-то вверху окна, и, протянув в направлении Свистка руки, взмолился:

    - Хэлп ми. Плиз, хэлп ми!

   - Омайгад! - выдохнул Свисток, хватаясь за сердце, насквозь пронзенное чувством сострадания к бедолаге.

    - Ам-каминг! Ам-каминг!

    Как подхваченный ветром лист, он вылетел на кухню и, схватив нужный ключ, бросился вниз спасать несчастного. И на этом мы всю компанию и оставим с надеждой, что Свистку, уже к Новому году испустившему последний вздох, зачтется этот душевный порыв. Что до освобожденного, наконец, Вячеслава Михайловича, то, чертыхаясь, он захромает в ближайший банк, чтобы снять деньги, а оттуда - в ресторан, где его ждет переволновавшаяся Ната. Но прежде чем подойти к ней, он на минуту задержится в дверях и, посмотрев на нее со стороны, на невероятно элегантную худощавую женщину с короткой стрижкой и чудесными карими глазами, подумает, как ему все-таки повезло в этой жизни. А потом они поедут домой и счастливо заснут друг у друга в объятиях на красивой итальянской кровати.

    Ну вот, пожалуй и все. А что до того, что кому-то пригрезилось, так это только пригрезилось и будет забыто, как забывается все плохое, увиденное во сне.
 

                                                                   Конец