Осыпалась с ветвей позолота…

Наяву ли иль в памяти давней

снились мне расписные ворота,

снились мне деревянные ставни.

И кольцо на воротах скрипело:

отворялись тяжелые створы, -

ты сидела у окон и пела,

и шептала всю ночь приговоры.

И луна, переплавленным воском,

там, где небу открыта ограда,

уплывала по блещущим доскам

в глубину незнакомого сада.

Пахли двери морскою травою,

капли медленно падали с крыши,

проносились вдруг над головою

то ли оборотни, то ли мыши.

Ты, смеясь, выходила из дома,

принося с собой запах домашний, -

и как будто туман незнакомый

подымался над черною пашней, -

просыпались забытые тайны,

где-то там, в глубине огорода, -

так незримо, легко и случайно

колдовала живая природа.

Пошатнулась, исчезла ограда,

осторожно захлопнулись двери,

на опушку уснувшего сада

выходили печальные звери.

Все – князья твоей будущей свиты,

братья, сестры твои дорогие…

Виноградом цветущим увиты

твои груди и плечи нагие,

в волосах твоих – клевер и розы,

из очей твоих – свет васильковый,

серебристые серьги – как слезы,

на руках - золотые оковы.

Только кликни – и мир растворится,

и звенящие реки сольются,

тени, звери, как вольные птицы

в небо синее стаей взовьются.

Уплывай же и ты вслед за ними,

осторожно, печально, несмело,

я запомню холодное имя –

королева, звезда, Арабелла.

Горит огонь в моем саду,

я жду тебя, все время жду,

как тот костер в верховный час,

мой сад горит, горит для нас.

И день, как призрак на стене,

качнется в синей вышине,

и по аллеям, выше крыш,

проходит тишь.

И как луна, едва-едва,

желтеет палая листва,

и надо мной

проходят тени в полный рост

всего лишь миг – и спелых звезд

уже висит густая гроздь,

как будто весть

о жизни неземной.

Дверь распахнется, войдешь, – а на улице праздник,

перед тобой - золотая стоит карета,

кучер, лакеи в ливрее, да шут-проказник, -

ты и не знал, что вокруг – середина лета.

Ты и не знал, что бывает трава по пояс,

на мостовой – разноцветные брызги, блики,

ты проплывешь по звенящей тоске, и, скроясь,

явишься вдруг на страницах старинной книги.

Там лилипуты с тобою и рыцарь скачет,

огненный карлик на башне устал от пляски,

где-то в темнице над морем царевна плачет,

люди смеются, актеры снимают маски.

Кто ты? – мудрец, чародей, балагур-затейник,

лунный Пьеро, или сказочный принц-воитель?

Двери открыты для всех, в этот муравейник

может попасть даже самый угрюмый житель.

Здесь ты узнаешь, зачем ты бродил по свету,

что ты искал, когда счастлив ты был и молод…

Выйди на площадь. А хочешь – садись в карету,

и улетай навсегда в заповедный город.

Создатель мой, мне скучно в этом мире,

пойдем домой! Подкинем в печку дров,

и будем греться в тающем эфире,

смотреть в огонь – без музыки, без слов.

Создатель мой, мне грустно быть забытым,

не справедлив тяжелый жребий мой.

Ложится снег на каменные плиты, -

так страшно здесь, так холодно зимой.

И давит грудь – уныние ли, злоба?

В кромешной мгле кружится голова…

На крышке гроба – странные слова:

“Здесь опочила смерть. Глядите в оба!”

Мерцайте, как звезды среди своего небосклона,

мои колокольчики, дети июльского ливня,

пусть молнии пляшут, из тьмы вырастая, как бивни, -

я слышу осколки далекого, легкого звона.

Среди синеглазых растений вас нет серебристей,

качаются в детстве мои острова голубые,

и, кажется, выйдешь – и выберешь сказки любые,

пока шелестят в огороде зеленые листья,

пока трепещат на опушке старинные ивы,

пока на душистых ветвях собираются капли,

пока водомерки по лужам шныряют пугливо,

а в лужах стоят неуклюже болотные цапли.

На мокнущих пастбищах - там, где коровы устало

прижались к деревьям, в лугах за рекою бескрайней,

на старых усадьбах, в крапиве, я видел немало

уснувших цветов, очарованных странною тайной.

И, словно спускаясь с холма в бесконечные дали,

я в детство свое возвращаюсь, все ближе и ближе

к июлю прозрачному, где колокольчики стали

такими привычными: кончится дождь – и услышу.

Оглянись – и ты узнаешь все, чем жил ты в этом мире,

оглянись – и ты услышишь недосказанные сказки,

за окном шумят деревья, день пройдет в пустой квартире,

доставай свои полотна, разводи густые краски.

Напиши мне сновиденья – те, что я забыл когда-то,

напиши мне просто небо, где в лазури тонут крылья,

и сады до горизонта, и рассветы, и закаты,

и туманы по оврагам – там, где заросли ковыльи.

Будет много странных сказок, бесконечной лунной пляски,

будет много легендарных и таинственных преданий,

напиши мне незнакомку в золотистой полумаске,

и кусты огней вечерних, где-то в полночи бескрайней.

Пусть осеннею порою я устану от разлуки,

пусть уйду во мглу ненастья – опустевшими лесами,

я запомню это небо, я запомню эти руки,

мы найдем дороги счастья, а зачем – не знаем сами.

Вот он, Христос беззубый,

конским пропахший потом,

вот он по кочкам скачет,

в сумерках озарен.

Не растеряй свой ладан,

смажь образа тавотом,

и уходи болотом,

под комариный звон.

Так полыхали звуки,

бешеною свирелью,

под непонятный сполох

капал вишневый сок,

и окунались руки,

плыли косой метелью,

под метрономным стуком,

с запада на восток.

Нет у хромого веры,

нет у слепого страха,

мне – молчаливой птицей,

призраком на рожон,

где ядовитой плахой

дышит моя награда,

ворон с пустой глазницей

дремлет, заворожен.

Красный колпак, бубенцы и бумажная куртка, -

вот и вся моя одежда,

вот и все мое воплощение, -

ведь я шут, кривляющийся на площадях,

притворно падающий замертво,

с омерзительно оскаленной улыбкой.

Ты, выйдя из дверей, становишься ничей,

дрожащею рукой не отыскать ключей,

кипящею смолой ночного падежа

ты носишь пыль веков на острие ножа,

и деревянных лиц стареющая масть

тебя возносит вверх, чтобы помочь упасть,

помочь тебе пропасть в стихии колдовства,

чтобы создать иной прообраз божества.

Чтобы остаться в нем – на век или на миг,

ты закрываешь рот, но остается крик.

Ты слышишь странный звук, ты слышишь странный звон,

и остаешься мертв, когда проходит сон.

Ты видишь: чей-то лик приходит с высоты,

рождаются во мгле звенящие мосты -

под шорох полотна, под гул колоколов

плывет к твоим сетям неслыханный улов,

но меркнет ореол мерцающей свечи,

и тишина поет апостолом в ночи.

Так глаз становится стеклом, стекло – дождем, а голос - ртутью,

когда, теплом изнеможден, уходишь ты по перепутью,

туда, где облако горит, где дым колышится туманом,

где гул растет, и ворон спит над безраздельным океаном.

Туда, где обморок лесной – сова из-под ветвей, слетая,

и дух иной, и взгляд иной, и листьев оголтелых стая

вослед закружится, клубясь, и под дождем, закоченелый,

на берегах болотный князь, качаясь, зыблет воздух белый.

Под синим куполом небес, над опустевшими ночами,

речных долин мохнатый бес вращает страшными очами,

горят костры, но у воды уже никто не шевельнется,

лишь даль над лесом засмеется в лучах кочующей звезды.

Ты похожа на мышиную королеву –

в своем сером платье с мелкими складками

и ослепительно белым жемчугом,

в этих маленьких туфлях, надетых на босу ногу,

и с твоими добрыми, внимательными глазами.

Густою пеленой застив глаза, пустой, -

опустошенный, - я не вижу света,

когда во тьме прозрачная планета

в мой старый сад заходит на постой.

И я успел – сказать, что у огня, –

у твоего, - мне греться непривычно,

а дни идут – так медленно, обычно,

мне так легко! Как будто нет меня.

А дни идут… И ночи напролет

мы пишем книги в ожидании странном,

о новом веке - тихом, постоянном,

о том, что есть, но не произойдет.

За мной стоят сожженные мосты,

и век уже не помнит воскресенья,

а где-то рядом есть на свете ты,

моя любовь, мое спасенье.

Забытые легенды сочтены,

и мир устал от вечной круговерти,

так почему же мы разлучены,

моя звезда, мое бессмертье?

Старинный день проходит в тишине,

волшебный день волшебной жизни краткой,

прошу тебя, не помни обо мне,

моя душа, моя загадка.

И пусть проходят медленные дни,

проходит жизнь, а я такой, как прежде,

все это сон, а мы с тобой одни,

моя мечта, моя надежда…

Между соснами, в синей просини,

рвутся по ветру крылья осени,

вьются по ветру сны желанные,

сны далекие, несказанные.

Все, что сгинуло, снова сбудется,

то пригрезится, то почудится.

Что мне сумерки этой осени?

Что мне облако в синей просини?

Ведь в моем дворе - снег глубок и глух,

ведь в моем дворе – тополиный пух

сыплет, стелется, не кончается,

дым стоит вокруг, дом качается.

Гости входят в дом незнакомые,

звери-нелюди, насекомые,

в шубах кроются искры алые,

из очей глядит тьма усталая,

спотыкаются о дверной порог,

льдинки звонкие сыплют из сапог.

Разыграются, разметелятся,

снеговой пургой вдаль расстелятся,

выйдут за полночь в стужу пьяную,

пролетят, как рой, над бурьянами.

Ты играй, играй, приговаривай,

ты пляши, пляши, да подпрыгивай,

а придет пора – во все стороны:

белым лебедем, черным вороном.

Где горсти каменьев, как гроздь винограда,

где россыпь, хрустального звона стекло,

где даль окоема – оправа, ограда,

и шорох, и столько воды утекло,

где золото моют и сыплют кристаллы

на талую темень, под мельничный гуд,

где день растворился, но времени мало,

и сон на печатях семи стерегут, -

там гул драгоценный рождается снова,

и с треском медовым ломается лед.

Но заперты двери, закрыты засовы, -

и тать не проникнет, и гость не пройдет.

Кружится, да кружится, день пройдет – состарится,

не заметит крошева – снега на полях,

повернет – не выстоит, сбросит – не избавится,

вырастет студеною, канет на ветвях.

Не живет, не ловится, не растет, не сеется,

на угоду времени тихо не взойдет,

по лесам рассыплется, по лугам расстелется,

и пройдет легендою, или – не пройдет.

Собирать – лукошками, берестой обуживать,

ягодою спелою в пригоршнях нести,

и пройти по старому - по кореньям с сошкою,

и камням обугленным догорать в горсти.

Только все мне – чается, только все мне – дремлется,

веки разоколятся, - а в избе разлад:

посадили семечко, вырастили деревце,

а оно осыпалось в звездный листопад.

Из лунного плена, где тени длинны и печальны, -

срываешься вниз, и летучею мышью, блистая,

застынешь в ветвях, - непонятной, нависшею тайной…

Ты – мертвое облако страха, ты – белая стая.

Тебя ли, знакомой, бояться? – здесь тихо и странно,

и ночь пропадает в тумане, как гул теплохода,

где гавань? – неясно, мне скучно, - плохая погода…

Очнешься, - стоишь в челноке посреди океана.

Но тише! - слетают, слетают, слетают снежинки…

Ты плачешь? – не нужно, я просто уйду, забывая,

мой век на исходе, я проклятый, я убываю,

следы мои скрыты, и в небо уводят тропинки.

Мне голос твой слышится, - клекот ли? - сдавленный гомон?

Я сломан на части, придавлен тяжелою далью,

твоею любовью, твоей осторожной печалью,

на миг обольщен – и в гремучие цепи закован.

Я знаю – то игры, жестокие игры девичьи,

ты – из пустоты, но совьешься вокруг, замирая,

играя со мной и с собою, всего лишь играя,

но вцепишься в грудь – и я вижу глаза твои птичьи.

Здесь поленницы круглые, как стога,

в этой тихой гавани берега

норовят осыпаться желтой глиной,

оставляя на местности след змеиный.

Здесь коровы, как встарь, переходят вброд

перекаты речные, и мутят воду,

здесь растет лебеда. И народ живет,

как не снилось ему самому, народу:

потому что никто не мешает встать

рано утром, и не зажигая свечи,

отворить окно настежь, дышать, мечтать

о каких-то делах и волшебных встречах,

потому что и в крае больших чудес

ты отдашь все на свете, за то, что ныне –

за дорогу, ведущую в темный лес,

запах хлеба, и горечь лесной полыни.

Твое лето - медвежье, в протоках влажных

оставляет следы, и на дне, - случайно, -

из домов ступенчатых, многоэтажных,

собирается город, где скрыта тайна.

Где ты бродишь, какие мосты столетий

ты наводишь, и - через какую реку?

Этот город - зверинец, но в эти клети,

не попасть ни зверю, ни человеку.

Потому что в высотах прозрачных – выше

этих рек, и домов, и всего иного, -

ворох звездного снега на наши крыши

высыпает луна из окна земного.

И не слышно ни звука, и ясно сразу,

как уныло на дне, как темно и мрачно:

не спуститься в полночь высот прозрачных

даже звездному водолазу.

Наступила зима, и в сугробах кружащихся, тихо

притаились дома,

дым из труб – как волшебник, ой, лишенько-лихо,

избы-филины, терема!

Голубые поляны, кудлатые тени –

вдоль дорог,

месяц валенки обмел, и – шасть в чьи-то сени, -

за порог.

Дуб у тропки ссутулился, дышит натужно,

и скрипит дотемна,

на ветвях бахромою свисает жемчужная

седина.

Кто-то мимо крадется, и слышно, как глухо

осыпается снег,

за окошко косматая смотрит старуха,

и седой человек.

Вот - под крышею ветер играет трухою,

жестянкой бренча,

между путником спящим и ведьмой глухою

догорает свеча.

И как будто бы все уже было, и снова

повторяется век:

мыши тихо шуршат, индевеют засовы,

осыпается снег.

старый дом, засыпанный снегами,

а за домом бродит одиноко

белый месяц с бычьими рогами.

А за домом – мелкие осколки

рассыпает каменная стужа.

То ли ветер воет, то ли волки

у холма заснеженного кружат.

Заклубятся сонные метели,

огоньки небесные задуют,

тихо, тихо станет… Только ели

шевелятся, шепчутся, колдуют.

И на лапах вырастает иней,

и дороги сумраком укрыты…

А на старой крыше – синий-синий

зверь стучит серебрянным копытом.

Пели ночью песни мы

под высоким небом,

сонная трава,

нас кормили молоком

и овсяным хлебом,

и звенела, как струна,

тетива.

Заблудились мы с тобой

в голубых дорогах,

закружились, как листва,

по лесам,

шли по каменным следам,

за единорогом,

и горели, как хрусталь,

небеса.

Колдовали день и ночь

по седым полесьям,

и ушли во мглу веков,

словно вдаль.

И остались на земле

только наши песни,

ветер в дебрях, тень в ладье

и печаль.

Так, замолкая, вздрагивает эхо

на том краю земли, где иногда

издалека плывут обрывки смеха

и в облака уходят города.

В зеленой мгле колышатся светила,

и словно дух, встает из глубины

зловещий призрак, вечная могила,

неповторимый ужас тишины.

Но кто-то дышит за полночь, белея,

и вдруг, взмахнувши крыльями, вдали

растут над бездной светлые аллеи,

и в дальний путь уходят корабли.

Закат в окне горел всю ночь,

всю ночь в саду бродили звери,

струился дым, скрипели двери,

и гости расходились прочь.

Они придут еще не раз,

натянут пестрые одежды,

расскажут все, что было прежде,

и то, что будет через час.

И дом в зловещей тишине

вновь станет призрачным и странным,

и дым окажется туманом,

и тень возникнет в вышине.

И видел я: издалека,

из темных зарослей болота,

к нам плыл охотник, и рука

была направлена в кого-то.

Лишь показался - и пропал,

и смысл видения не ясен,

но мир по-прежнему прекрасен,

по дому бродит карнавал.

И только гости, сняв убор,

во мраке комнат разминулись,

прильнули к окнам. Обернулись

глазами песьими во двор.

И из глубокой пустоты

небес, скучающих и мрачных,

явились млечные мосты

и ожерелья звезд прозрачных,

и мир вдруг отворил врата,

и с пустотою вечной слита

по звеньям древнего моста

промчалась огненная свита.

Сорвав личину дней, вступая в мир огромный,

средь поднятых портьер взглянув на зал в упор,

ты видишь не партер, а уголок укромный,

и опустевший дом, где жил ты до сих пор.

Ты между двух времен поставлен, как на плахе:

и небо, и земля – в себе отражены,

босой, свеча в руке, в распахнутой рубахе,

ты меряешь на взгляд пространство тишины.

Но растворенных недр глухое полнозвучье

зовет тебя войти и стать одним из тех,

кто, выйдя навсегда, предвосхищая случай,

на грани бытия фиксирует успех.

А ты глядишь в себя – до глубины вселенной,

и кажется, что весь уже отмерян срок,

но эхо восстает из пустоты нетленной,

и мир идет на нет, как небо из-под ног.

Когда приходит частокольный гул,

деревья вторят ветру, и отсюда

я слышу море; битая посуда, -

цветные черепки, – лежат вокруг,

в стареющей траве, и постоянно

столетний скрип могучего органа -

так медленно - перекрывает стук

бамбуковых стволов; идет волна,

все мертвое внезапно переходит

в движение: шевелится трава,

рядами мрачными - встают передо мною

деревни рук, подъятые со дна, –

и меркнут звуки. Среди тысяч глаз

тщедушных водорослей, между экспонентов

дворца-котла, приветствует клиентов

хозяин дна, сверкая, как алмаз.

Увы, не электрическая жуть

скрывает здесь покой, но дышат недра

полночным жаром, и вскипает ртуть,

карабкаясь по трещинам, застынув,

повиснув на ветвях своих – точь-в-точь,

как хлопья красной пены; километры

безбрежной губки впитывают ночь.

Но все проходит, словно сон: смирив

строптивый нрав, вода уходит в темень,

и ливень звезд рассеивает кремень,

и в небесах блаженствует отлив.

Все будет заново, так легко и просто,

что не загадаешь себе желания:

то ли это зарево, то ли звезды,

падают под куполом мироздания.

Выйдешь, – и затеплится в сердце сладкое,

словно никого и не ждешь ты в гости,

словно растворяешься, и украдкой

звезды собираются в сплошные грозди.

Будто сон - последствие, и жизнь – спасение

в этом небе сказочном, глухом и кротком,

словно есть осмысленность, и воскресение

станет только вехой на пути коротком.

Мое детство – в избе деревянной…

Чу! Послушай: блуждает по крыше

домовой – растревоженный, пьяный,

(или мыши).

шебуршит прошлогодней трухою,

занимается в окнах прозрачных

чепухою.

Вот и совы – нахохлившись, тихо –

как шары на косматых деревьях.

Ходит-бродит мохнатое лихо

по деревне.

Мир вам, в дебрях шуршащие мыши,

мир вам, ветви с рогатой совою…

О, ветра! Заметите мне крышу

золотою листвою!

Еще не знакомый, уже не прохожий,

крадусь я из дома, в чужой стороне,

по темным пустынным кварталам, похожий

на тень, промелькнувшую в чьем-то окне.

Ты скажешь мне “Здравствуй!”, пройдешь стороною,

и больше - ни слова, ни звука, ни сна, -

как темные крылья, растет за спиною

глубокая полночь, а в ней – тишина, -

откуда никто никогда не вернется,

откуда никто никуда не придет…

А сердце не верит, а сердце так бьется, -

так жалобно бьется, так сладко поет!

И звезды не гаснут, и полночь струится,

и кружится вечность, печаль затая…

Ах, сердце мое, перелетная птица,

куда ты стремишься, в какие края?

Нам взять бы, уйти - да пора не настала:

огонь догорает, и в доме темно…

А времени мало – так времени мало!

И жить не выходит, и ждать не дано.

Ты осень,

которой никто не заметит,

не спросит:

ты – осень?

Листья, летящие мимо

сосен,

осень.

Эхо, которому нет, и не будет ответа –

уходящего лета,

света,

ветра,

облака зноя, в преддверьи дождя, над чернеющей пашней…

Я – вчерашний:

я остаюсь в тех краях, где меня позабыли,

любили,

ждали,

верили,

искали – не находили,

имени не называли,

открывали дверь – и лишь тишина заходила ко мне

с осторожностью гостя.

На старом погосте

лежали стаканы и крошки засохшего хлеба,

А мы уходили, по теплой траве, босиком,

до самого неба,

до самого неба.

Мы падаем с яблонь, мы тихо летаем по свету,

как пух, как снежинки, кружась по полночной долине,

мы таем во тьме, мы спешим к настоящему лету, -

среди можжевеловых веток и горькой полыни.

Куда мы уходим, куда мы – не зная дороги?

Забыты все тайны пространства, и сон не далече,

вот кто-то, прощаясь навеки, застыл на пороге,

смотря в никуда, ожидая обещанной встречи, -

а мы исчезаем, мы тихо проносимся мимо,

за вечную полночь, - туда, где из мглы вырастая,

восходит луна. Где закружится неуловимо

на мельничной темени звезд золотистая стая.

В пещере, где сходишь с ума от случайного плеска, -

змеиных корней так замедлено передвижение,

и тающих звезд оловянное спит отражение

на дне родника, словно средневековая фреска.

Там холодом вздыблены комья земли, и оттуда

никто не вернется – иначе, чем сказочной глиной

навек очарован, и дымкою лунная груда –

горы тяжелее - над темной летит половиной.

Мне слышно шептание, эхо подземного плена,

я вижу иное, невнятное миру свечение,

и рек подземельных мне сладко глухое течение,

русалочий трепет и окаменелая пена.

И глубже подзола – зола из шутихи прозрачной,

нависшего воздуха в недрах последние вздохи,

в долине теней и умертвий, безмолвной и мрачной,

в небесной долине, в конце уходящей эпохи.

Деревня заброшена, вымерла, но остается

в домах деревянных – шептаться – упрямая нежить,

и кто-то шевелится ночью в бездонном колодце,

и плачет так жалобно – не подойти, не утешить.

Так было всегда, – оставляя ненужные вещи,

мы вдруг убываем, забыв возвратится обратно,

но дух остается: блуждает по дому зловеще,

срывается с крыши, и что-то бормочет невнятно.

В часах затаилась кукушка, уже не мгновенья

считая, а вечность, и ночью – неясно, откуда,

вдруг кто-то печально вздыхает о том человеке,

И все так спокойно, задумчиво и величаво,

что даже не верится в гомон и шум торопливый,

оставленный здесь, над заросшей полынью канавой,

над этой ольхою, над этой опавшею сливой.

И, кажется, все еще ждет своего воскресения

мой призрак печальный, такой одинокий и давний, -

и смотрит устало, и жмурится от сотрясения,

когда старый ветер ломает тяжелые ставни.

Деревьев скованные крылья,

пьянящий запах колдовства,

я задыхаюсь от бессилья

и волшебства.

Здесь ночь со мною говорила

на незнаком языке,

и звезд загадочная сила

вела к реке, -

туда, где сонные угодья

обходит в сумерках луна,

где пустота и мелководье,

и тишина.

Там, меж трепещущей листвою,

в краю опавшего тепла,

над лесом, каменной совою,

кружилась мгла.

И в кольцах глаз ее усталых

огней порхали мотыльки,

среди долин, в ложбинах старых,

в дремучем логове реки.

И осторожною фатою

росли и ширились вослед

и листьев лоно золотое,

и неба потаенный свет.

Но вот уж, дымкой осторожной

растет туман, и ловит взгляд

не лес, а тихий и тревожный

осенний сад.

И полусонные чертоги

плывут, плывут издалека,

как заповедные дороги,

как облака.

И окружают, и уносят

куда-то в сумерки аллей,

куда-то в прошлое, где осень

еще светлей.

За окном так уныло и холодно, в доме темно,

белый всадник спускается с крыши, но снега не видно,

кто-то в печке затих, притаился, и мне так обидно:

даже лунные тени не смотрят в пустое окно.

Золотые деревья стоят, пропадая во мгле,

покачнется фонарь, заскрипит, - это ветер доносит

то, что было когда-то, на этой же самой земле,

в этом старом саду, в эту старую-старую осень.

Полнолунье мое, мой сентябрь-феодал, погляди,

как недолго нам ждать… По рябиновой кисти стекая,

каменеет роса, - а полынная песня такая,

будто шелест, и шепот, и зарево - все впереди.

Когда б только не выпустить день из пустого мешка,

не греметь опорожненной флягой, не ведать поклажи,

заблудиться в листве, среди желтых деревьев, и даже

не услышать задумчивой песни лесного рожка.

Дело странника - ведать дорогу, идущую вслед,

под звездой, в можжевельнике, теплое выстелить ложе,

выпить ржавой воды, в равноденствие, в день непогожий,

и понять, что на свете ни смерти, ни старости нет.

Мы вольные птицы, ты знаешь, мы - странные птицы,

блуждая по свету, за нитью своей Ариадны,

я вижу в пещере тяжелые, мрачные лица,

пустые гробницы и желтые лунные пятна.

За веком века здесь проходят, теснясь и громадясь,

в стенах отчеканенных зреют зловещие руны,

Египет, мой край, я прочел полустертую надпись,

но свет не пришел, не задел черно-белые струны.

Бог Ра, мой волшебник, куда твой челнок уплывает,

откуда приходит? Осирис, тропою воскресной

вернись: я устал от дороги своей бесполезной,

река обмелела, открыв деревянные сваи.

Ни сна, ни ответа... Кругом закипает работа,

пенятся валы, и над голою пустошью водной

я вижу такой же, как прежде, пустой и бесплотный

закрученный рог, и зрачок умерщвленного Тота.

Навеки, навсегда... Раскрыть тугую дверцу,

подкинуть дров в огонь - и от беды светло,

все только потому, что ты со мною, сердце,

и любишь, и молчишь, и веришь в ремесло.

Пусть где-то там, в окне, предутреннею далью,

а мне сейчас светло, а ты своей печалью

приносишь в этот дом хоть капельку тепла.

Как холодно мне здесь! Еще б чуть-чуть согреться,

Глядишь, и из огня плывут, как паруса

безумные мечты загадочного детства,

волшебные слова, забытые глаза.

И всколыхнется ночь, и мир однообразный

вдруг явит все как есть, как будет на века:

печаль твоих надежд, и образ твой прекрасный

плывут, как облака, плывут, как облака.

Подбрось еще в огонь! Пусть камень жаром пышет,

пусть станет чуть теплей и сердце, и ладонь,

что сказки, что мечты - ведь их никто не слышит,

а век уже затих - и ты его не тронь.

Забывший обо всем, что есть на самом деле,

плывешь себе во тьму - как будто в никуда,

а там, за полыньей, - звенящие метели,

старинные леса и темная вода.

И шороха колес не слышно и не нужно,

затем, что у тебя есть новые пути,

затем, что в тишине, средь этой ночи вьюжной,

тебя не отыскать, не встретить, не найти.

Но где-то есть предел, где даже расстояние

покажется иным, - ведь ты плыешь во тьму,

и на тебя идут теснины мирозданья,

а ты совсем один, не нужен никому.

И есть последний шаг, который слишком долог,

он так неуловим, что не понять его:

распахнутая дверь, и бесконечный полог,

и звездная метель, и больше ничего.

Просто тени рассыпая по дворам и огородам,

просто двери открывая, и по улицам, случайно,

уплывая в даль чужую, раствориться меж деревьев,

между дремлющих чудовищ, запустивших в землю когти.

Знать, и нам дороги эти неподвластны, бесполезны,

значит, лунною тропою нам не выйти в поднебесье,

потому что всюду бродит рой созданий осторожных,

потому что всюду дышит тишина болотной влагой.

И за дебрями поместий, за полночными садами,

за красивыми полями с можжевельником и рожью,

нас не ждет старинный замок, проплывающий по небу,

осыпающийся тихо то соцветьями, то снегом.

Потому что это сказки, просто сказки без причины,

просто летние чертоги отдыхающей природы,

просто лунное течение, вдохновение свободы,

просто звезды, что мерцают над уснувшими домами.

Слетающий, тающий, вечным движеньем

заполнивший крыши,

во тьме пропадающий, скажешь –

а я не услышу…

И только блистающий ночью над городом спящим, -

пьянящий…

Над городом спящим, в пустых переулках, мохнатый,

крадется по нишам, с густой бородою, сохатый,

над черною башней летит, подплывая все ближе –

под самые крыши.

Летучие мыши, свиваясь, застыли, как грозди,

в гробницы домов забиваются снежные гвозди,

а выше домов только шорох и шепот звенящий,

над городом спящим…

Вот кто-то мелькает в тумане, где стелется вьюга –

Найти бы друг друга… Куда там!

Найти бы друг друга!

Проносится мимо, завис на воротах гремящих,

над городом спящим…

Закруженный вихрем, засыпанный снежной крупою, -

к тебе ли? С тобою?..

Покоя!..

В нашем доме – сор и крохи,

ведьмы, золушка в золе,

арлекины и пройдохи,

и яга на помеле.

В нашем доме сон случайный

превращается в мечты,

в золотые наши тайны

непонятной красоты.

Целый вечер в доме нашем

шорох, скрежет, шепот, свист,

королева с юным пажем

битый час играют в вист.

На столе мерцают свечи,

за окном звенит пурга,

целый вечер, целый вечер

с неба падают снега…

На задернутой портьере

два оленя входят в пруд, -

ах, как странно: эти звери

никогда не оживут…

Но зато седые совы

чертят вдоль и поперек

и проемы, и засовы,

и диван и потолок.

А однажды я услышал:

кто-то грыз мою тетрадь, -

это мыши, это мыши

всем вокруг мешают спать.

Только жаль: никто на свете

не придет ко мне сюда -

даже ветер, даже ветер

не приходит никогда.

Потому что этой сказки

не найти и днем с огнем,

потому что я не знаю,

я не знаю, где мой дом…

Кто – навсегда, забыв свои дела,

а кто-то просто ищет – не находит,

я - жду тебя, печаль моя светла,

печаль моя, как в сказке, не проходит.

Кто - был один, и, не смыкая век,

ждет волшебства, – и нет конца надежде,

а я с тобой, мой славный человек,

всегда с тобой, с тобой одной, как прежде.

Ты мое сердце, ты моя душа,

ты весь мой мир, мой свет неповторимый,

брожу один – не слышно, не спеша,

давно забытый и уже незримый.

Течет вода, – везде течет вода,

горит огонь, и сон мой так же ясен,

и все уйдет, исчезнет навсегда,

как дым, но мир по-прежнему прекрасен.