Андрей ШАВРЕЙ

Баттерфляй в унитазе Рига, 18 сентября (после 14.00) -- 18 ноября (22.38.)

ПЕРВАЯ СЕРИЯ
Если у вас соответствующая недостача, то папа сочиняется лет в пять. Это к тому,
что нечто похожее начинает приходить обычно не только по рождественским и
новогодним вечерам -- просто именно эти вечера отчетливее видны, ведь именно
тогда он громко и торжественно и играется в чайковский "Щелбанчик" в оркестре,
да еще и на валторне. Затем всю жизнь живет в Божестве, его не отрицая, ибо его
нарочно забыв, отвернувшись и рубаясь в антрактах в карточную "золе". Потом он
всегда возвращается из антракта, дабы вновь продудеть устало в валторну сказку
"Вальса цветов", коей измучен до такой степени, что становится в лучшем случае
подобием философа у озера, с женой в доме.
Ну вот, дабы не тонуть в сказочном унитазе, произведение поэтому надо начинать
поэтически с конца, чтобы весомое продолжение было, даже если и с прозой. А оно
все равно, как ни крути и есть, так сказать, всегда сказка. И что делать, и кто
виноват? Иногда она чертовски трудна, но ведь невозможно вечно жить в сказке --
начинаешь пердеть.
А я так хочу, чтобы лето не кончалось, чтоб оно со мной осталось. Чтобы ангелы
насиловали постоянно, чтобы сыпались, как яблоки на Ньютона. Но подсаживается
лишь один на правое плечо возле ушка навсегда, вытянув вниз шаловливые ножки и с
заговорщицким видом шепча вежливые вещи из последних сил спокойному человеку. И
последний не спрашивает, замерев в сиденьи очередного кабака: "Отчего так редко
прилетаешь?" -- "А вызываешь единственным способом, -- весело подмигивает и тут
же спрыгивает на краешек бокала. -- Хотя и я, конечно, тоже люблю выпить. Этим
надо воспользоваться!"
Воспользуемся: мы радуемся. Радуемся, что дают понять, что мы иногда зря
взволнованы в поиске. Воспользуемся хотя бы городом: он нас колышет, потому что
всегда насчет него ошибаемся, а загадка всегда манит. Он нас вертит, крутит,
роняет. Обманывает. Он, наверное, все-таки великий таинственный город, потому
что на другой день сыграл скромницу, уместившись в ладошке. Таки она разная,
Рига. Чертовка, блядь, не вышедшая замуж. И только потому зачастую бестолковая
вертушка-болтушка, иногда до слез безответная уходящая невысокими шпилями в
небеса, которые, черт возьми, все равно не отпускают. И, злясь, думаем: а
почему, собственно, о тебе, родная, думается лучше, чем ты на самом деле есть?
Нет, ну просто надоело, понимаешь ли, родная, быть из-за тебя тут сраным
никчемным интеллигентом. Ну вот, и опять ошибается, поскользнувшись на Аудея,
что замерзнет только через пару дней.
Впрочем, трагедия возвышает. Воспользуемся и ею. Ну, например, 18 сентября
звонит обладатель приятного голоса. Пара советов: вы должны не очень долго ждать
звонка, примерно с пол-года. Важно голоса не узнать, а что ужасно. Затем
обязаны, если хотите и имеете возможность, не сказать коротко, что дальше
следует рвать. Такой утесовский веселый ребятенок: "Я завтра не могу, у меня
завтра стрижка!" И непонятно, откуда такой скорпионий садомазохизм, и зачем он,
и надолго ли?
Ох, опять эта любовь. Воспользуемся: ух, а, возможно, как никогда верно и
жестоко все это и есть по отношению к себе, а что прекрасно. Ну наконец-то путь
свободен к свободе творчества хоть где-то, хоть в чем-то она, сука, полезна.
Возможно, данная экзекуция и есть тоже эротизм. Воспользуйтесь-воспользуйтесь:
утешьтесь, например, в предположении, что обязаны его полюбить. На Грауду, в
частности, он рядом с кладбищем. Зато окружают яблочные сады. В них суметь не
возвратиться, отчего скорбь, но это, впрочем, не так уж плохо, ведь -- зато
важно не страдать.
Ну вот, восемнадцатое число, дорогой, вам к лицу, опять, черт покрути,
антизеркало -- посмотрите еще раз, обнаружьте Шварцнегера, таки поселитесь на
Грауду двадцатилетней давности. И разведите сады. Если удастся. Если есть с кем.
Ну такой дурак, раз не случается.
И полюбите музыку по радио, которым следует воспользоваться непременно. И не
только "Классикой". Опять же например: вы, дорогие радиослушатели, только что
слушали маленький рецепт для стремящихся в полет без руля, без ветрил, рецепт
непотребно неудобен, зато исполняется впервые, аплодисмент. Ох уж это мне
рижское шоу. Но где ты, Бернард? Нет, ну просто красивое имя -- только за это
уже стоит давать нобелевские премии.
Срочно воспользуйтесь любимыми адресами, пока они есть, но просто не успевается
вовремя хватать. Но пока вы еще приходите в коммунальную на Бривибас, где пьете
Токайское. Вас больше никогда не отправит туда больше, как посылку, поскольку
адреса меняются постоянно, но если у вас это таки еще бывает, то тогда еще
только удивляйтесь небезумно, что напротив романтик. Если, опять же, конечно,
таковой есть. И взраститесь там в себе волшебными растениями из-за необъяснения
в любви.
Убегание от гармонии, увы, обычно самоубийственно гробит. Не только потому, что
в Риге. Но все равно радуйтесь, а радуется редко только потому, что сидится,
наблюдая ее зачатки в Риге. Одно счастье, если подберут в канаве, в Опере, на
Эспланаде, в Риге. Но не видно, как выйдет, ибо давно выходит так: все
улетучивается из Риги. Ну вот, вроде правильная воронка давно архитектурно
готова, а выбрасывает-то в пустоту.
Значит, запахните воротник пальто со словами, какие все гады, кроме нас. И тогда
начнется очередная попытка замерзания, умирания, а вдруг придет Илана. Она на
кухне заговорит быстро и чрезвычайно редко, ведь такое тут почти никогда.
Самое страшное, что опять завлюбляется, появится вновь повод испугаться и тогда,
как ни прискорбно, она вас опять пощадит. То есть не придет опять. Не готов, раз
испугался. Тогда нареките себя Грегором Нарекаци -- очень красиво звучит. И
испугайтесь сказать, что ваш египетский разрез глаз в почти чалме из полотенца
из ванной меня, скажем честно, увы, разволновал, а потому надо было срочно
бежать зачем-то. И почему вы меня бежали, и зачем, как почти поет певица, вам не
жаль?
А выгонялось сильно, нежно выгоняли еще крепче. Но все равно повторите уверенно,
что это еще раз об любви. Она, конечно, даст прямоугольный камень и вы будете
иметь право ответить в пол-первого ночи на улице, напротив "Риетума банка": "Он
нас еще соединит!" Каменная любовь. И в этом сентябре на данной улице не хватает
только снега. Но мы его дождемся.
Господи, отчего так сложно жить: вы, например, поймете, что в городе Рига
критике не подается ничто и хоть вот это волшебно. Ведь кто сказал, что с
любимыми людьми в нем встретиться можно, как минимум, раз в два месяца, раз
масштабы соответствующие? Вранье. Любовь эстетично прогуливается мимо --
возможно, в том числе и из-за масштабов.
Это к тому, уважаемый работник риетумских банков, что пройдет ровно два месяца и
не исполнится ровным счетом ничего. Но в этом виноват, конечно, только иногда
скромный веселый собутыльник, которого рижская жизнь, как ни ужасно, крутит быть
философом и помогите им не быть.
Но пока, впрочем, начнем опять почти с конца: до 18 ноября еще есть чуть больше
недели в запасе и мы спешим. Если не успеем это закончить, то, конечно, допишем.
Но то-то будет экспериментЪ. Вот он начался: давайте жаждать в оставшиеся дни до
национального праздника не встретить в географии любимого человека, потому что
если таки встретится, придется разочароваться в городе окончательно. А это будет
антилюбовь.
И тогда никогда уже не сможете пойти под, предположим, памятником Свободы, под
которым, предположим, предложят подискутировать на тему, а что есть такое слово
"пушистость". Солвита похлопает по щечкам, о которых мечтает в своей пухлости,
но вы должны ответить, что не-е-т, не то: это душа больше тела, летающая вокруг
памятника.
А, кстати, интересно, как выглядит философия Платона? В "Русской книге"
незапрограммировано снимите книгу с полочки и прочитайте отрывок. А все водяное.
Афиняне, афиняне! Etc. Тогда быстро, не раздумывая лишне, захлопните фолиант,
согласившись: "Ну что ж, давно Платон". И вам ответят под шедевром архитектуры:
"А скоро дотянешь до Сократа". И нет ничего кошмарнее на свете этого откровения,
вот в чем прелесть.
Когда вы это поймете, то устанете и вас не отпустит, не погонит, не заглотнет в
Питер. Разрешите вам поплакать.
И начнется искаться объяснение. Начнется немота. Плачьте, плачьте, пока есть
слезы. Хотя пока и невозможно. И потому на первых порах поимейте грубо право
стать трагическим драматургом. Если, конечно, при этом еще и пишите без ошибок,
ставя правильные буквы в правильных конкретных словах, а это, как говорит тетка
Чарлея, нелегко.
А все равно мы Вас любим -- и на А., и на Б., и особенно на В., и просьба
считать это заявлением. Только на Г. ходить уже есть бояться. И срочно
воспользуйтесь правом оправдаться: а ведь можно вляпаться.
Но не надо бояться думать, не надо, не надо, не надо. Тем паче что вот и Раймонд
Паулс, привыкший, постоянно говорит: "Мы с вами уже где-то встречались..."
Сюита: тогда похвастайтесь, что есть любимая девушка, настолько любимая, еще раз
повторим -- любимая, что боимся дотронуться и не проснуться. Боимся неверно и
бесполезно открыться. Боимся всего на свете. И не смотрите, что в телевизоре мы
массивны. Мы весь дрожим, как поэтесса. Мы просто не успеваем записать наш сон.
А она говорит, сидя на радио, почти по радио, что мечтает о моей жизни. Родная
детка, зачем мечтать? Оно и так стучится постоянно совсем не по-светски шумно
навсегда. Поэтому не знамо как сказать вам. Мы ж не в эфире.
Ну ладно: вот, предположим, польский прием в "Бастейсе" прекрасен по поводу
очаровательного карикатуриста из Кракова. Мы любим шампанское с утра, особенно с
любимым человеком в каком-нибудь "Осирисе" -- это вовсе не деланный
аристократизм, а игра в мечту. Продудите мне ее на чем угодно. Закусите
лоло-пабом.
Не бойтесь обобщений, они ведь свободны и обширны: в Кракове все замечательны. У
них юмор, опыт, добро. Им не надо Европы, им хватает кавы, даже если и выпитой в
Париже у Кесьлевского. Да, не успели, зато у них больше выходов в виде
таможенных пунктов во все-таки верных местах. Так что 14 ноября мы едем до 19-го
в Польшу по требованию польского посольства на журналистский семинар и мы, слава
тебе Господи, так мудро не обнаружим в эти дни рижских улиц с ненужными
персонами на них.
Тем паче что в Латвии Джон, понимаете ли, Фаулз дает интервью из-за границы, он
тоже умирает, зато в Англии и совсем по другой причине, безумно не думая уже ни
о чем и говорит гениальное: "У вас была катастрофа паромная. Еще смотрел по ВВС
фильм про ваших кабанов, про диких." А ты бы тоже одичал, Джон, в подобной
атмосфере.
Ну вот, тогда в последний раз срочно поклянитесь, что в последний раз заявляете
окончательно, что родились неправильно. Ей-Богу. Имеете право. Крикните об этом
громко и, мать вашу, перестаньте мечтать об нас.
Таки польский посол великолепен, его заместители по культурным частям и
практически все поляки Латвии во главе со знамо кем чудесны. Многие, что еще не
осевшие дипломаты, пугаются своей потерянности тут. Не стоит удивляться этому --
все же они, даже если еще уже и испугавшиеся, все равно умные люди. Например,
если вам не нравятся абсолютно все недостатки экс-министра не наших дел пана
Юрканса, то у вас просто отвратительный вкус.
Скажите быстро, что фирма "Грин мама", дорогая названная супруга, с которой
навряд ли жить (почему?) моет чрезвычайно уютно. Мы почти не стебемся, мы почти
не ебемся. Зато любим насиловать себя. Мы есть художественный мастурбатор.
В тот чудный день скажите правду, что были у египтянина, и какой это
замечательный, романтичный, умный и неумелый, имеющий двух детей отец народов.
Передайте привет тебе и всем -- неужто вы никогда не встретитесь в маленькой и
такой вроде как приспособленной для любви Риге?
А она задумается, поддержит мысль со всех, кажется, сторон, а затем скажет то,
что уже написано только что по поводу ее божественных мечтаний выше. Какой мы
сука злой уберите запятые.
Если тихо, крепко, не распущенно, то на выходе из дома Рейтерна толкает классно
и спокойно, кивая женской черной головой в сторону отдаленного угла на Аудею,
безмолвно, так: "А вот и он. Значит, судьба".
С судьбой мы пьем лишь Грузию красиво. То есть две "Киндзмараули" болгарского
розлива. Ниша в стене на углу Аудею и Марсталю, там видно все. Это знание
невозможно долго разрешать, ведь что за распущенность. Так что полиция вовремя
задержит и запретит, сказав, что, дескать, нельзя так пить откровенно среди
знакомых у всех на виду. Жаль, что отпускает после пяти минут препирательств
культурного свойства, но он по понятным причинам взволнуется. У него ведь
паспорт питерский просрочен. Нет, это все о том, что интересно: а почему
полицейским нужны тоже деньги?
Почему в закоулке у универмага "Центрс", допивая запрещенный властями напиток,
говорят то, о чем боязливо думается? Почему нельзя сказать близкому человеку
рядом, что на душе? Ответьте давно написаным, обоссаным и бесполезным опытом:
потому что не догоняется, не чмокается, и нормально. Нас разъедает усталое
безразличие. Одолжите лат. Его до сих пор жалко -- лат.
Впрочем, это не большая цена за понимание, что, наверное, еще три капли, и
окончательно смиритесь с бессмысленной прелестью города. Прелесть всегда
бессмыслена, тут. Она в виде третьего, кажется, дня волшебной осени. И хорошо.
Ужасно. Никуда не хочется. Осень наступает, когда не гонит в Питер.
И по "Классике" Каспар Зариньш рассказывает о коллекции компакт-дисков и среди
всеобщего минимализма еще и Вилюманис с Праздника песни. Но вы тогда
представьте, какой это кошмарный кайф, когда он в радио дирижирует прекрасно
умершим лет через тридцать еще более прекрасным ныне депутатом Сейма Имантом
Калниньшем.
И вы едете в лучшем костюме в "Рэдиссон" на званый обед. Пересекая на автомобиле
Каменный мост, вы не узнаете Даугаву -- она выходит из берегов и красиво
бесится. Это почти Нева? Не успеется так думать, как начнете по полукругу
спускаться по дороге в наводнение, вода достаточно чистая ворвется в салон и
невозмутимо захлестнет ровно по пояс. И, выходя, будете мокры лишь до хуя. А
вокруг креветки, крабы, только рыба. Что-то вроде нежно красное. И от вас будут
вставать из-за стола люди, которые, вот странно, наяву-то любят: "Мы заканчиваем
переговоры!"
Зато абсолютно естественное состояние, когда безо всякого дополнительного
буддизма не в силах убить таракана. Но если надоел, то не каблуком, а, гад,
спецсредством. Пусть он уснет.
И, думая о многострадальной кухонной стенке, поймите, что между рождением и
смертью действительно только вечная игра в мечту. Особенно если вы художник.
Намажьте бутерброд. И чем чаще она исполняется не по-голливудски, а
по-голландски, тем, конечно, лучше. И чем чаще эта мечта не осуществляется, тем
еще лучше. Иначе какая же мечта. Ну что, съели?
Он ест загадочный пельмень. Он размышляет о том, что такое волшебное состояние
не всегда. Если он не уехал, то, значит, не случайно в городе Стеллинг. А что
это есть такое? Это когда над лестницей в кино порхает курчавый ангел, глядя на
толпу, идущую навстречу. Это два часа бесповоротного крута кудряшки сзади. Это
обнаруживание, щупание и отпускание волшебства. Это голландский наркотик, из-за
которого бежишь неспешно от симпатичных мальчиков и девочек. И так коротко
уколот без экстаза. Это -- вдруг классический антистебный "Щелкунчик" в середине
фильма режиссера, которому надоело называться новатором, ведь действительно
лучше быть классиком. Но так она и выглядит, эта однодневная счастливая осень,
когда много алкоголя. Но это проблема алкоголя и голландского кафе.
Это третий день бега от музыки, от ночного клуба, от книги -- и не телевизор.
Это просто сидение до часа ночи. Мы продолжаем есть пельмень.
Мы думаем о том, что думаем о вас. О том, что не случайно. Вот, например, от
наркотика следует избавляться вовремя: подсели на него во второй день опять в
последний раз в последний ряд, а пошел Вармердамм с "Маленьким Тонни" и
ожидающей любви и золотого дождя Данаей. Ох уж эти психологические драмы. Зато
все еще редко иевин подъезд и пельмень, и маленькая формула счастия -- лови,
лови, лови!!! Иди прочь.
И близость с дамой. Заходя пьяно на мнимого Стеллинга, в последнем ряду
обязательно споткнитесь: "Ну наконец-то. Дошел". И у рядом сидящей вопрос, зачем
опять. А наркотик потому что. Нет, не так: а не пошли бы вы в кафе, дорогая. Но
во второй раз опять? Игра, игра! И тут, значит, выключится свет и наступит
близость.
Вставая от нее быстро потом, она еще успеет спросить, а смотрели ли "Платье".
Ответьте правду, скажите си. И упорхните, как загадка, как пизда неебаная. Да,
она была немолода. Да, как уже отмечено, в заднем ряду одна. Но все-таки
чертовски жалко. Тогда вернитесь и поймите, не успев даже толком потерять, как
опять ошиблись. Хотя с другой стороны все это, конечно, вечное кино. И вечное
вино.
Алина, кстати, подарит кипрское в "М-6". А там безмолвие и шум. Великие старики
Юрьянс и Кокарс сыграют вам посреди культурного шумящего народа в карты. Молча.
Невозмутимо. И вот это -- самый крутой местный урок! Наконец-то восклицание
вовремя.
И вечером начнется игра в недосягаемую Европу: с Иевой на остановке троллейбуса
у афиши фестиваля Новой музыки, где под огромным портретом француза-саксофониста
Склависа запутанные буквы в несколько мелко убегающих строф. Ди Меола. Ди Меола!
И оба в осенней луже. Теплая осень. Теплая. Ах, почему ди Меола так верно в нее
так и не приехал?
И в результате всегда лишь результат глубочайшего глупого рижского экстаза,
возникшего из-за такой редкой мелочи. И скажешь грустно лишь ата, ата, ата.
Тогда ничего иного не остается, как два месяца осторожно ходить по Аудею. И
больше никогда Давос -- увы, аллоу, прачечная слушает. Потому что неожиданно
обнаружите томасманновскую волшебную гору. Она проста и незаметна, от начала
Кришьяна Барона и далее вверх. Сегодня она, скажите красиво, плаха, скорбный
путь с катастрофически ничтожно небольшим уклоном, дающемся все труднее с каждым
днем.
Но полюбите, граждане, высокие фразы -- они ведь ничего не стоят. Так что
повторите еще раз еще тише: "Это ужасно... Тс-с-с..."
Единственное утешает, что фундамент, быть может, после 27 лет никчемной
застройки будет колоссальным. Но кто успеет построить окошки и расписные дверцы
-- уже и непонятно. И на нулевом цикле завершая эпопею, у универмага "Центрс" в
полдень завершаем предыдущий день. И новый очучается сегодня.
Оно опять все тоже хорошо все тоже: мы стоим посреди дороги, по коей ходят
автоштуки. Мы что-то говорим, мы все отводим его с накатанной тропы.
Короче, Влад интересуется, нужно ли стричься -- аж расстерялись мы, не подав
виду, ведь наша шевелюра и так уж грандиозна. Но если срежут наши нарциссичные
кудри, мы не сможем это дописать. Ну вот потому потом встречаете Лаврентьева и
говорите с Паулсом по знакомым телефонам. Ваш голос обязан быть
мелодично-эротичным, желательно торжественным. Нет, а на хрен действительно
возникать, когда в этих прямоугольно геометрических формах и так все ясно?
А потом опять: "Блин, а если это любовь?" Ведь на следующий день опять с женатым
человеком -- нет, это уж слишком! Уж лучше б снег. Но, однако, природа
шаврейчика хранила. Она не дает возможность повторить. Так что пока что не
любовь -- это полная Рига, ибо так пока всегда с ним в ней.
К вечеру Влад уже пострижен, он еще до сих пор не признался, что поэт и потому
весьма взволнован в "М-6", готовя музыку, а мы говорим, не зная причин, что все
равно ты зря взволнован. Ну не мешай сейчас, ну не мешай. Нет, а мы и не мешаем.
Тем паче что вокруг ну просто полный разврат: полностью курс текстильщиц
Академии художеств, и все красиво, и даже прежде сказалось Диме, что долой
степного волка, даже если академично. И прошло минут сорок, и выпилось, и
узналось у Солвиты, что у Влада не вышла музыка. Конечно, неприятно, когда она
не выходит. Но плохие провода всегда стоит пережить. Все равно же все прекрасно.
Солвита: конечно! Блин, какая идеальная жена.
Ну вот и все, зря он так взволнован до сих пор. И мы читаем упаковку яблочного
сока на пяти языках про себя. Но говорим не специально вслух, что вот это бы
читать с выражением по-разному. Ты концептуалист, Андрей. Нет, Влад, мы ничего
не выдумываем, а просто видим то, что видим. Значит, у тебя волшебные рамочки в
глазах. И мы это как бы не слыхали, мне приятна эта оценка, тем паче что я ее не
знал.
В пол-второго дня слушайте моцартовского "Дон Жуана" задом и не понимайте,
отчего хочется плакать. Но такое счастье редко. Мы не плачем года два. Кто много
видел -- мало плачет. Г-жа Диана права. А любую классику, кстати, переваривайте
исключительно на собственном опыте -- в обратном случае она слишком зазря
загадочна.
Пройдитесь из Пушкинского лицея с профессором, что умирает от общения с
российским послом. Он шут в белой сорочке и красиво пьян. Он сноб, конечно, это
прекрасно. Он говорит, что на него перед мероприятием упал свысока кирпич. Ох уж
эти враги. "Но у вас голова светлая, -- говорит Юрьянс. -- У меня темная, в
кепочке. У меня она мишень".  Верьте всему, что он говорит, пока есть
возможность. Скажите, что хотите спать. И тогда уходящий в кепке впервые за
вечер, во время которого даже с русским послом не говорил по-русски, произносет
торжественно-пьяно и бесповоротно, то есть глядя вперед на трамвайные пути: "С
кем?"
Быстренько, быстренько польститесь за понятный язык. Нет, ну скажите же
наконец-то "шнель".
Утром бабочка по квартире. Ей все равно где погибать -- от тамошнего мороза или
в тутошней творческой атмосфере. Алина в трубку приказала: "Пусть уснет." Но мы
же это уже писали.
Ну что ж, тогда вновь думы и былое. О том, что в жизни по-прежнему всегда место
выбору, что в стране дико много дней рождения у неплохих людей. Рассуждая
трезво, надо сказать, что затруднение волшебно, хотя и денег на подарок подавно
нет. Что позволяет предположить о персоне, что ленива и бабска, раз не подметает
улицы. Значит, Герцен на всякий случай -- дурак.
Влад с Солвитой, приходя за телефоном фон опять же дуры Калманович, скажет, что
вчера видел нас на Аудею, идущим на четвереньках, что мы его встречали, обнимая
за части тела. Неправда это. Мы помним лишь, что окручивали только поясом плаща,
нашим. Таки это любовь.
Через полчаса Морканс встретит на улице у диковинной машины рекламной, говоря,
что видел вчера, как на Аудею вчера вы якобы лизали стекла кафейницы. Уж это
ложь. Мы помним абсолютно, что после выставки московской в шестерке вышел Виктор
из тумана и из оперного миманса, многопытным взглядом оценив заграничную
экспозицию с высоты шестидесяти лет: "Московская галерка -- в наш партер?!" А за
тем стеклом лишь Илва. И, отойдя глупой головой из окна, оставшейся
умницей-рукой выписываем сердце. Таки опять она.
Причем, действительно не поддается анализу на трезвую голову. А жаль, что еще не
научились.
Как бы там ни было, из всего вышеприведенного можно придти к выводу, что мы,
безусловно, дико напились впервые во второй раз в жизни. Первый раз было в день
Бастилии, после взятия французского приема. До сих пор стесняемся сказать
послице Луизе пардон и поблагодарить ее за Домскую площадь, которая по выходе в
пол-шестого утра из красивого сонного подъезда удивительно по-парижски изящна на
фоне дворника, поливающего булыжники и собирающего бокалы на увесилившейся
только что биржевой панели, на которой стояли мы.
Итак, 14-го нас все-таки спасет от рижского разочарования начало поездки в
Польшу. Мы едем в Польшу, это приятно, мы ее любим, хотя писали на нее транзитом
лишь раз. Однако загранице нельзя давать о себе забывать, так что все
естественно, что не безобразно и вовремя. Например: мобильный звонок от супруга
президентши. Вы согласны, я согласна. Ах, отчего вы, в отличие от нас, тоже
давно не одиноки?
Дикая алкогольная истома должна прерваться поездкой на шестом трамваем. То есть
воспользуйтесь прогулкой пешком до троллейбуса по Пернавас. И -- вопросом, а
действительно ли де Фюнес велик? Отвечайте, что сыграть придурка очень сложно.
Расскажите быстро, что им легче быть. Прервите истому употреблением "Рэд
лэбела". Вздохните о близкой Польше. Но увидьте Монблан.
В общем, надоело быть поэтом, так что fin первой серии: я, конечно, дико
благодарен Литвиненкову с его "Полипластом" за его презентацию нового магазина и
за сопутствующий виски с рекламными старушками, но самое крутое -- это его
фотографии с Монблана. Не исполнение, а сама ситуация нравится: лежит человек на
раскладушке на макушке, а на, значит, макушке пятитысячного Монблана в длину --
десять метров снега, а дальше -- на километры лишь облака, изредка прерываемые
другими макушками. Так сказать, верный диалог.
Так что еще не конец первой серии, раз мы думаем, оперевшись о перилу: а можно
ли придумать такое на земле, чтобы полное красивое одиночество, да
одухотворенное? Так придите же, одалиски и желательно аполонны, чтобы придумать
нам быть одним.
ВТОРАЯ СЕРИЯ
Итак, в девять утра я наблюдался в процессе общения с экс-президентом Улманисом,
дававшем свой мобильник секретарше с якобы барской просьбой набрать телефон
супруги и отдать телефон уставшему обратно. Да, я злобный. Хотя Улманис
нормальный человек, советский и красивый.
Итак, в два часа дня я еще и в президентском дворце наблюдался в процессе беседы
с мужем главы государства. Я был виден почти в дипломатичном состоянии, не
считая того, что дико потел от вчерашнего алкоголя, а во время доверительной
беседы у меня навсегда садились батарейки, а экс-профессор Оксфорда это видел на
пять минут раньше меня, но не говорил ровным счетом ничего, продолжая говорить
красиво не по-русски.
Вечером в кафе на Барона мне эротично три раза поклали под столом накачанную
ногу, у меня впервые за последнее время моментально встало во всех районах
сразу. Но самое катастрофичное, что это еще вовсе не означает, что я хочу. И это
хорошо и хреново, раз мой орга-зм иссякает на ходу так срочно.
Вечером по дикому недоразумению был на Шекспире. Почему-то в кукольном театре.
Чуть опять не уснул, уходя после первого акта, не выдержав трагедии. Блин, лучше
бы послушался Стражнова, зазывавшего на эдинбургский спектакль -- сейчас "Хомо
новус".
Я очень устал, я ничего не хочу писать ни для себя, ни для тем паче газеты. Не
только потому, что мне нечего сказать народу о нашем хорошем президентском муже.
Нет, ну каково кокетство?
Никуда не еду, сижу дома, собираюсь читать "Котлован", слушаю Лайму в "Старом
телевизоре" НТВ. Я тоже есть Лайма, только иначе пою. Я выхожу из туалета,
предусмотрительно посмотрев в унитаз: "Боже, сколько во мне дерьма..." Но
поверьте, что кроме того я еще смотрю первым делом в глаза, лишь потом -- в
жопу. Да, я в жопе. Зато она симпатично пользует мои наклонности.
Если бы сейчас, после двух дня, мне кто-нибудь позвонил с вопросом: "Что
делаешь?", я бы ответил: "Плачу". Хотя на самом деле слушаю "отца Лоренцо" из
"Ромео и Джульетты", рубаясь одновременно в "колайнз".
Я не делаю лишних нужных движений. Вот, например, итак: два Дмитрия, самые
лучшие Дмитрии в городе, у обоих, значит, дни рождения. Сумароков-Сустретов и
Лаврентьев. Первый меня долго пытался убить, теперь очаялся, а потому полюбил.
Второй, значит, говорят, просто гений. И я не знаю, что теперь нам следует
делать, так что стоит ли удивляться данному затруднительному графомански
разжижающемуся моменту? Жизнь не ужасна -- она кошмарна, раз я опять не иду.
Поэтому я иду на премьеру "Ромео и Джульетты" Владимира Васильева, который
намного херовее Прокофьева. Поэтому на банкете с Паулсом беседую об искусстве
достаточно вольно пятнадцатиминутно, ибо ему тоже скучно в том числе и потому,
что я с роскошной почти депрессивной женщиной. То есть я уважаю Паулса не только
за то, что он тоже валялся в канавах. Такое впечатление, что Паулса некогда
запустили в космос совсем ненадолго, он там вдохнул его и упал на землю
навсегда. И заиграл. Больше он никогда не был в космосе. Зато достаточно много
космоса осталось в нем, он его выдыхает разными способами. Руки прочь от Паулса,
он прекрасный музыкант. В конце концов, он тоже любит Шопена. Я еще пью "Отар",
а он -- уже минералку, а директор Жагарс, подлец, делает вид, что меня не знает,
хотя разве не он ко мне приставал вчера ночью? Во сне, конечно, во сне.
Кстати, достаточно поздно, то есть в 27 с половиной лет и еще четыре дня, я
открыл для себя довольно приятную в своей элементарности разновидность
удовольствия: лежать час в ванной, читая "Котлован" Платонова. Тезка ничо! Я,
конечно, все равно не дочитал, поскольку рядом мобильник звонил три раза. Саша
сказал, что я зря ушел вчера с радио, они с Иевой и Алексеем развлекались аж до
пол-третьего, что круто. Картополова сказала, что Колка откладывается до среды,
что замечательно. Алина пригласила на день рождения к Ранцеву, а я не хотел на
Ранцева, хотя он мне глубоко симпатичен во многих смыслах. Ведь зачем?
Торжественное "Зачем?" есть самый страшный вопрос в жизни после упоительного --
"А на хрена?" Встретившись у "Лаймы", она уже знала, что я ее только собираюсь
проводить до троллейбуса.
Хорошо, что не Колка, хорошо, что не "Чирис": в богеме марафон и в течении трех
часов у нее пять галерей. Как последняя потаскуха, я стоял у "Лаймы", где около
шести встретил кучу народу. В частности -- Лаврентьева с Леной, они сказали, что
у меня прическа, как у старого педа и разфризурили фризуру, уложенную после
ванной. Где-то в районе "Русской книги", где Алина в подарок Диме покупала книгу
о Тарковском, я понял, что поеду и, пока покупала кисточки, опять долго ходил
вокруг Платона, спрашивая опять у тети -- а может его купить? И когда уходил к
Ранцеву, продавщица долго интересовалась из-под очков вдогонку: "Как же без вас
Платонов Платонович Платон?.."
Боже, если бы ты знал, что я тогда еще не знал, что та дорога к тебе намного
длиннее, Дима. Она вообще бесконечна. Ну, Дмитрий, ты конечно, знаешь мой личный
киноштат Айдахо -- привет тебе, привет.
Знаешь, а мне кажется, что Алина взяла меня как средство защиты от друзей,
которые на дне рождения не находят слов друг с другом, хотя каждый в отдельности
идеален. Итак, Тим, Марианна, Диана, Вовс, Алина, девушка, Ранцев, Роман и очень
красивая и, возможно, умная Даце. То есть честных женщин не бывает, а те, что
честные -- дуры. И я на ковре в роли кота-идиота. Мне было очень хорошо там,
куда хорошо приходить раз в год. Я спер на память конфету "Белочка", чтобы
вернуться, может, через год.
Перед тем, как понять, что после предромеовских рассуждений я наконец-то пришел
к нужному Диме, звонила Дианова, срочно звавшая в ресторан на ужин с народным
артистом Абдуловым. А я ей отказал! А Ранцев сказал, чтобы я принес то, что
напишу. По его просьбе все же продолжаю, что три человека из девяти -- это
всегда ни жарко, ни холодно, в то время как один человек всегда приятен, но без
разницы, если его даже не увижу никогда, а вот еще троих встретить безумно
приятно, хотя они, по-моему, навсегда исчерпали смысл взаимного общения.
Так давайте ж скажем навсегда, что жить не в силах мы волшебно кодлой!
Кстати, в Риге всегда трудно пить не одному. Потому что или, как Лаврентьев,
напьется до стадии, когда любимым женщинам объясняться в любви в чужой мобильник
вовсе даже неприлично, либо умнейший Дзинтарс, знающий о Риге давно все,
закрутится в уничтожающем все и вся рижском вине, либо Шаврей начнет задумчиво
опрокидывать бокалы, либо четвертый, который пить-то как раз умеет, станет долго
удивляться вместе с акцентом: "А почему, собственно, у вас, ребята, такие
проблемы?"
То есть это все о том, что безумно приятно всех встретить раз в полгода, еще
более приятнее встречаться заочно -- посредством произведений или просто
разговоров через посредников: "А знаешь, они сейчас мечтают об Елисейских
полях..."
Еще одного человека видеть приятно очень намного чаще, чем раз в полгода. То
есть примерно раз в неделю, причем не заочно. И наконец, еще одного хочу видеть
постоянно, любуясь им вовеки веков. А это я.
Все-таки хорошо, что жизнь так складывается. Уезжая, например, на трамвае
пятерочка, проезжая мимо дома Эмилии позвонил на мобильник Лаврентьеву, дабы
уточнить, действительно ли у нее 28 ноября день рождения. Я уже недели три хочу
ее видеть, наконец-то. Да, 28 ноября, но только как ты мыслишь поздравление,
если она уехала в город Лондон. Надолго. Не надо говорить навсегда. Почему я не
могу плакать после таких телефонов -- не понимаю.
С Алиной в "Сабвее". Странно, мне нравилось. Мороженное вкусно, две чашки кофе
невероятно хороши. Говорят, город Рига замечателен своими кафе. Возможно. Мне
нравился вид на Калькю, по которой идут навсегда знакомые люди. Мне нравился
разговор. Мне нравилось рижское ожидание Польши, где я навсегда превращусь в
приличного католика. Мне приятно ощущение с мороженным в изюме, и что тут
немного не хватает бумаги, но эта недостача есть тоже ожидание, знак, что
мелкоразрядный дядя хем, которого тоже никогда не дочитывал, имеет право на
существование. И еще -- смерть в не самом плохом городе на свете, в котором
всегда одинок и красив, потому как закаляешься в нем, как комсомолец Корчагин,
потому как из него навсегда уезжают любимые люди, а остающиеся или умирают, или
им не хватает какой-то всего-навсего пары микронов чего-то, что заставит
оторвать зад от сидения, от кресла, от кресла-качалки, от дивана, от вертящейся
табуретки в "Сабвее".
Впрочем, ушли достаточно быстро -- Алина спешила на последнюю электричку. И
слава Богу. Потому что до зарплаты неделя, а на кофе там еще хочется оставить.
Когда понимаю, что нас с Эмилией тогда разлучил этот поганый красивый
августовский ливень, опять хочется рыдать от невозможности рыдать. Она уезжала в
ста метрах от меня у "Центрса", а я стоял под другой крышей, а вода все не
кончалась. Ну, вот так и уехала, потому что боялся замочить драгоценную
личность. Это нормально.
Осень начинается не только тогда, когда не хочется в Питер, а когда ничего не
хочется. И просто -- не хочется. Город вечной осени. Возможно, это и есть
гармония: когда мысль течет ужасающе неспешно, то есть в такт быстрому
перебеганью пальцев по почти фортепианной клавиатуре.
Итак, начнем писать статью: наконец-то я понял смысл жизни. Он, как широко
известно, заключается в любви и в работе. А еще в том, чтобы до конца оставаться
уравновешенным, порядочным и образованным человеком, каковым, собственно и
является Имант Фрейбергс, супруг президента ЛР, побеседовавший в президентском
дворце с газетой "Час". Между прочим, уважаемые читатели, это была его первая
встреча с представителем русской прессы, так-то.
А в "Вернисаже" ужасный "Хеллоуин". Кульнев в конкурсе выбрал лучший костюм под
называнием "Смерть". "Победила "Смерть"! А смерть всегда побеждает. Эту мысль
досыпаем в "Палладиуме", где в два дня наконец посмотрел "Молох" Сокурова. Да, я
спал, да, это плохо. Да, проснулся вечером дома перед "Габбех" ("Персидские
ковры"), где безо всякой надуманной метафизики мы берем небо голубое, а воробей
в руках перекрашивается в канарейку запросто.
Потом мне возвращают пятилатник, я иду смотреть Муху и чешского премьера,
который Земан, но не майор. И думал -- во жизнь! Вроде телезвездой завтра стану
на LNT, и на Муху с премьер-министрами хороших стран хожу, и с замечательными
супругами президентов беседую, и в Польшу собираюсь, а не хватает любви. Так что
трагедия человека в том, что это животное, требущее все большего. Тот, кто это
оспорит -- просто козел.
Так вот, на ЛНТ с "Бальзмащиками" говорил о Караксе в эфире. И так
расчувствовался, заговорил о любви, что прямо противно и голос задрожал...
Впервые в жизни, идя пешком от LNT через рынок, почувствовал, что столь херово,
что просто невозможно найти правильную букву в трех фортепианных рядах.
Я всегда говорил себе, что все пройдет, а тут вдруг на Аудею решил не
согласиться с Соломоном. И зверски захотелось напиться. И тут же встретил джина
Сережку из Болдераи, который пригласил в соседний "Айриш паб", который в
полушаге, и мы там пили час. Расслаб, обмяк, мимо пошел Стеллинг, стало хорошо и
я заговорил с божественной любовью, что у тебя, Сережа, очень грустные глаза. И
тогда он взял и пригласил меня в следующую пятницу в свой клуб на Йоланду
Суворову.
Потом с Димкой купили пиво и пошли в музыкальный магазин DSM, к Дзинтарсу, от
которого почти ушла жена и ему херово от этого. Прямо из магазина вышел человек,
безумно похожий на Троицкого и Версаче одновременно, лет сорока. Он начал
артистично, смешливо-протяжно придуриваться к какой-то девушке: "Синьорина..."
Только раз бывает в жизни встреча, ему ответил я: "Бонжорно!"
Я три часа пил его "Туламмор ду", а он все уже давно понимал, говоря как бы
случайно в середине: "Я понимаю, что ты сидишь тут с нами не потому, что тут мой
виски. Мне не с кем поговорить в городе!" И я тоже давно понял, в результате
чего в очередной раз попытался напиться, в результате чего опять попал в
публичный дом.
А знаете, публичный дом это есть неплохо, поскольку именно в темных комнатах
поневоле становишься психологом. И именно потому я даже имею право заявить
громко, что я есть раб любви не только там. Потому что мне нравится ожидание в
его разнообразных формах. Это когда ничего не видно, но надежда на приключение
остается существовать. И ты можешь быть иногда вежлив и принимать благодарность,
которой уже давно не хочешь. Но, слава Богу, что все-таки все пройдет. Слава
Богу, что я не один в туалете.
Ребята, в поисках любви требую отдаваться практически любому! Что же до ошибок,
то и они иногда бывают сладострастны. Но только зачем требовать после этого
убрать вослицательный? Потому что в конце, как вы только что видели, появиться
опять вопрос.
Это сумма и есть незнание. А также надежда на возможность творческого, блин,
роста. В четыре утра я одинок с городом, я сижу на остановках, дрожа, я говорю
какие-то зверские, стервозные короткие фразы. Я полтора часа очищаюсь с городом,
после того как переебался со скотобазой.
Сон снился страшный, антицветной. Будто голова не болит, а сильно давит, будто
сломана черепная коробка, вдавлена, а особенно болит, когда не трогаешь голову,
а когда начинаешь куда-то топать. Вот это и есть глупый путь новатора в разрезе
-- пустота и почти густой туман, в котором уже не можешь различить три-четыре
дня.
А пиджачок-то у вас какой модненький. Да четыре год назад купленный, за сорок
латов, а воротничок уже столь засален, что и стыдно. И был ли мальчик с этим
разговором? И где? Нельзя так жить, нельзя! Вы правы, Жванецкий-Говорухин.
Итак, позанимаемся попсой.
В общем, понимаю так, что когда проснулся, похмелья не было. Что ни говори,
оргазм заспиртован, а в двенадцать пришел валторнист после очередного
"Щелбанчика". Я так этим потрясся, что купил две бутылки "Монастырской" и вновь
захотел в публичный дом.
А ведь бы жить главной философией -- когда их, философий, отсутствует, сук, всех
напрочь навсегда. Ну их на хрен ни за что.
Я люблю зверьков, тем паче если у них вид блаженный. Я хочу иметь смелость
сказать, что не знаю, как выглядит Лео Каракс. Давайте не будем заниматься
попсой, сравнивая тезок ди Каприо и Каракса. Я думаю, первый лежит сейчас в
постели американской, осозновая, что не может вырваться из полученной роли. Хотя
артист превосходнейший. По вечерам он выходит на улицы и артистично пиздит
парней, которые у мегастар имеют наглость отбивать девчонок. Я на такое не
способен. Поэтому я не звезда.
Я уверен, что все, кто орут, что Каракс перестал быть модерен -- или ошибаются,
или очень плохо смотрят кино. Можно подумать, будто би-би-си и новая новая волна
обязаны быть вечными. Херня все эти предположения, херня.
Вместо херни позволено создавать лишь изящные легенды. Для легенды немногое
требуется -- постель, чай, куча внутренней свободы. Оба Лео им обладают, им не
позволно встретиться.
Я думаю, он лохматый, я думаю, он изящный. Я обожаю его потерянный эстетизм,
по-петуховски самостоятельно опущенный до невероятной степени падения. Но и
оттуда все видно. Но он настолько классик, что имею право предположить, сказав:
"Я так тебя люблю!" Особенно за анекдот в "Любовниках..."
Я обожаю военную "Золушку" -- особливо там, где Гарин, настоящий король,
растерянно, и негромко, и удивленно восклицает: "А вы знаете, что такое любовь?
Мой единственный наследник -- влюбился!!!"
Или заорать громче? Бесполезно. Любое разочарование прекрасно -- такая
разновидность спорта типа трамплин в незнамо куда.
Иду за вином из дома, мальчик смотрит на нас удивленно. Может, что растегнуто? А
просто мороз, а просто я в тапках. В нормальных резиновых тапках. Я весь в
шестом ноября. Почти в празднике.
Когда я впервые плакал? Когда была гроза. Но это был просто страх перед
неизвестным. Как выясняется, все неизведанное смешно. Мне было лет пять, я сидел
на подоконнике на Мейстару, все грохотало и я был опять одинок.
Потом года через два киношный председатель колхоза и активист покинул родную
жену ради любимой дорогой. Это ж надо во времена Сталина иметь такой выбор. Так
что время -- чушь и родная жена рыдает: "Люблю проклятого!" А партбюро всегда в
растерянности. И покинутые дети: "Тятя, где наш тятя?" -- "Нет его, ушел. Но ты
станешь летчиком и я буду встречать тебя у околицы, когда вы разлетитесь в
разные города. Ты полетишь выше Чкалова!" -- "А я?", -- это второй. "А ты, блин,
-- с отчаянием восклицает Зинаида Кириенко, -- станешь Климом, Ворошиловым!" И
долгий, долгий кадр. Чем не хуже Каракса? "Любовь земная" кино называется. Я был
настолько педофилен, что ничего не понимал.
А через день пошла судьба в кавычках. Там очень хорошая песня на качелях. "Мы
эхо, мы эхо, мы долгое эхо друг друга!" Война разрешает все противоречия
абсолютно. Потому что она честна в своей подлости.
И тогда начал рыдать и, открывая маме те бесконечные двери дома, который снится
год подряд, пытаюсь сберечь, утешить, смыть, скрыть. А она плакала только что,
когда народная артистка Украины Шевченко убивалась в процессе "Тоски".
Автор -- Пахмутова, на улице гроза. Слезы всегда бесполезны, выдержанность тем
паче. Потому что в своей силе это всего лишь чистый дуб, из которых тасуют
глупые дубины. И страшно. Может, представить следующую двадцатку? Но в кармане
остался лишь червонец.
Разговор двух коммунистов на фоне стройки: -- "Поверь, придет время и люди
вспомнят наше светлое это время!" -- "И проанализируют." -- "И даже больше!
Юноша, энтузиазм -- это прекрасно. Это удивительно хорошо! Покажите, юноша, свои
руки. Немедленно в медпункт!"
Вот где истинный максимализм! Прошу, требую считать меня коммунистом. В том
числе и потому, что хочу быть рядом хотя бы минимально с Пикассо.
"Юноша, вы успели поужинать? Да или нет? Нет? Делайте выводы! Иначе это сделаю
я!" Я сделал выводы и пошел в психиатричку. Но сперва поужинал.
А подумал, что это и есть любовь земная: две старушки на празднестве, глядучи на
партсекретаря с будущей супругой: "Может, у этих хоть сладится?" -- "Сладится,
сладится". Но они все равно погибнут -- за любовь надо платить.
Что и есть нормальная советская литература. А я еще много могу дать бесмысленных
Советов. Вы просите. Я все равно дам.
Самое страшное, что сумасшествие -- это не безумные глаза, вылезающие из орбит,
даже не метание по комнате, куда наконец-то вернулся, и не волшебная музыка
"Щелкунчика" в этом ракурсе, и даже не мысли, что наконец-то спиваешься в этом
ужасном городе, где так хуево иногда не крикнуть, что такое есть великое я. Я не
знаю, что это -- вот что ужасно. Нас ужасает ве континьед.
Ну, например: вы приезжаете в шесть утра на пяти машинах с усть-двинских макушек
города в ужасающем состоянии, нечаянно виляя бедром перед дворником, который от
такого наблюдения наконец-то желает стать голубым на седьмом десятке своих
трагичных годов. Вечером вы слепнете. И слава Богу, ибо только потому не увидеть
чертей. Вы, так сказать, наконец умираете на коврах. И вот тут-то тебе начинают
дудеть на валторнах "Вальс цветов".
"Вчера опять была любовь, сегодня горькое похмелье" -- Боже, как мне нравится
Кристина Орбакайте и вообще все, кто на бронепоезде. И самое мило-жуткое, что
все это земное понимаешь.
И вы имеете право разрешить плагиат, потому что я тоже великая Фаина. Ибо мне,
как и ей, надоело плавать баттерфляем в унитазе.
И вот тогда в "Вальсе цветов", гремящем после бурной ночи на всю квартиру,
впервые за последние годы такая вдруг льется грязь из глаз, что только и
остается думать: "Ну наконец-то! Я таки ошибся тогда перед дамой во время
Вармердамма -- я еще не дошел..." Грязь заполоняет всю постель, она липкая,
хочется помыться. И смотришь в окно, спрашивая: "Ну что ж, Шаврей?.." И 14
ноября не едешь в Польшу. И начинается, знаете ли, первый снег. И моментально,
представляете ли, понимаешь, что действительно не хватило всего-навсего четырех
дней. Так что радует, что вопрос остается открытым.
Зато у нас остается связь. Не знаю, как в ЦУПе с космонавтами, но у меня она не
прямая. Она хитрожопо выкрученнная, как брошенный и застывший в воздухе шарф,
как шлейф императрицы, скатываясь с которого под дикое улюлюкание хулиганчиков
видишь, как в национальный праздник 18 ноября в последней попытке разочароваться
идет я после Девятого Бетховена из Большой гильдии. Он хочет уловить последнюю
надежду, он уговаривает себя, что она вот-вот не реализуется. Ведь так много
народа -- в этой тыще ведь должно быть хоть одно разочарование. Слава Богу,
прекрасно видно, что, Слава Богу, его не видно. О таком можно было бы прежде
только мечтать -- густая толпа счастливого морозного народа навстречу, заполоняя
в 99 с половиной процентов Шкюню и Калькю... И, охватывая оставшиеся
пол-процента, курчавый человек в черном, дико жалеющий потраченного на
национальные нужды Бетховена и собственных двух латов, идет против течения. Оно
прибивает его к стенке, въябывает мордой в стенку города прекрасного желтого
цвета, он хватается за медные поручни почти капиталистического магазина и не
сопротивляется желанию народа смотреть салют. Революция. Попытка оды к радости,
жалость к Людвигу. Пьяные, торжественные, красивые, молодые, не могущие увлечь
за собой. Жаль, не на что выпить, не пойти в кабак -- не поверите, но он впервые
в жизни услышал девятого Бетховена, на которого истратил последние деньги. И
хорошо. Все пройдет. Народу в республике, например, не так много -- он тоже
схлынет. А думающий о том, что все есть правда -- например, что "бытие диктует"
действительно, что против ветра не поссышь -- все равно дойдет до себя. И,
рассуждая на фоне зеленого салюта, что виден на трамвайной остановке у Оперы в
окнах, весело шепнет на ушко: "Все еще только начинается. Катайся!"