А.А.Рцы (strigen@mail.ru) ПЕПЕЛ Посвящается К. Ющенко Вы даже не представляете, как трудно было мне решиться написать это письмо, хотя почти уверен, что оно останется недописанным или, во всяком случае, не будет ни кем прочитано. Впрочем... не знаю. Наверное, с самого начала нужно оговориться, что пишу я в трезвом уме и твЈрдой памяти -и это действительно так, я уже два месяца не пью. Несмотря на эту самую память. Память, память, сучка постоянно возвращает меня в то время, которое ещЈ недавно называли героическим, а сейчас... Сейчас многое изменилось. Недавно прочитал о себе в газете:"...Разочарование в войне выразилось в его центральном произведении "Тоcка". Ничего подобного, спешу уверить вас, никакого разочарования нет. Обо мне вообще говорят много глупостей, особенно в последнее время. Впрочем, не об этом речь. Я хочу рассказать о том, как "писался" этот "великий", "гениальный", удостоенный всевозможных наград и обеспечивший мне место в истории фортепианный концерт. ... В марте 25-го года, уже будучи известным композитором, я записался добровольцем на фронт. Это случилось на следующее утро после попойки с командиром бронетанкового батальона. Слушая рассказы пьяного майора, который был всего-то на год старше меня, я захотел так же, как он, хлебать стаканами неразведЈнный спирт и, позвякивая медальками, рассказывать притихшим сверстникам жуткие романтические истории. Вообще, все эти человечки, которых называют "богемой", в то время были увлечены войной. Это было просто модно- модно, как экстремальные виды спорта. Рок -музыканты пели на позициях гимны пехоте, поэты брызгали кровавым реализмом, и даже оркестрами дирижировали маэстро в камуфляже. Чего же вы хотели - страна не воевала больше семидесяти лет... * * * Весь первый день на передовой я проблевал - жуткая вонь. А потом ничего, принюхался, и уже через неделю сфотографировался на фоне виселицы. Во время знаменитого сентябрьского наступления нашему лейтенанту оторвало челюсть осколком мины, и меня вместо него назначили командовать взводом батальонной разведки. К этому времени все мои прежние идеалы окончательно поблекли, романтика осталась позади, но я втянулся в рутину боЈв и был вполне доволен такой жизнью, чувствуя себя на своЈм месте. В том году я заканчивал трилогию "Гендель-Бетховен-Вагнер". Писалось удивительно легко - именно эта рутина, в которую превратилось для меня истребление себе подобных - именно она и вдохновляла меня. Можете считать это ненормальным, но так оно и было. Никто не поймЈт меня лучше, чем фронтовики. Кстати, о фронтовиках.В перерывах между боями читая в столичных газетах хвалебные рецензии на свои произведения, я испытывал злую радость, упиваясь своей гениальностью, как мальчишка, который сильнее всех в классе. Я презирал своих однополчан, они это чувствовали и отвечали мне тем же... Только что поймал себя на мысли, что старательно избегаю того, о чЈм собственно собирался написать. Поэтому без дальнейших сюсюканий по поводу своего скверного характера перейду к тому, ради чего я сел сегодня за письменный стол. * * * В ночь с 8 на 9 ноября 25 года погода была скверная. Мокрый снег, мерзкий пронизывающий ветер и прочие прелести поздней осени отбивали всякую охоту ползти брюхом по грязи, перекусывать колючую проволоку и рассекречивать огневые точки. Впрочем ничего этого от нас и не требовалось. Космическая разведка зафиксировала значительные передвижения войск противника. Мы прекрасно знали о каждом их шаге, но начальство решило подстраховаться проверенным дедовским способом: моему взводу поручили взять языка из офицеров. На этом участке наша дивизия топталась уже полгода, так что местность я знал прекрасно. Мы без труда пересекли линию фронта и, углубившись на пару километров во вражеский тыл, залегли в придорожных зарослях, поджидая добычу. Ждать пришлось довольно долго, и я задремал, когда толчок локтЈм и хриплый шепот сержанта вернули меня к действительности. Метрах в двадцати от нас по дороге шли двое, о чем-то негромко беседуя. Один -рядовой, второй, судя по форме, был младшим офицером - не бог весть что - капрал, но выбора у нас не было: начало светать, и нужно было возвращаться. Я прицелился и дал знак сержанту. Одновременно мы засадили в обоих по парализующей капсуле. Бойцы оттащили их с дороги. – Быстрее! - скомандовал я, - Берите капрала и уходим. – А этого? - сержант кивнул на второго. – Этого зарежь. Без лишних разговоров сержант выполнил приказ, не забыв опустошить карманы убитого и снять с него часы. Довольно скоро мы были уже на нашей стороне и, пройдя передовой пост, сделали привал. – Командир - сказал мне сержант, - давай у него карманы проверим. Что найдЈм - пополам, всЈ-равно в контрразведке всЈ пропадЈт. – Проверяй, - ответил я равнодушно. Мне было всЈ равно. Скорчив зверскую рожу, сержант начал деловито обыскивать ещЈ не пришедшего в сознание бедолагу. – Ничего у этого чмыря нету, - сказал он разочарованно спустя минуту, - Только документы... А, вот ещЈ чего-то, - он развернул несколько сложенных вчетверо листов. - Командир, здесь ноты. Держи - это ж вроде по твоей части. Я взял у сержанта листки и, мельком взглянув на них - это была действительно какая-то партитура, сунул в карман вместе с документами капрала. Радист вызвал вертолЈт - пленного нужно было переправить в особый отдел. ВертолЈтчики пообещали прилететь через час. Бойцы, орудуя штык ножами, принялись открывать консервы. Я не хотел есть, мне вообще ничего не хотелось. Сунув руку в карман за сигаретами, я снова наткнулся на бумаги языка. Раскрыв офицерскую книжку, я прочитал :"Городецкий Максим Юрьевич, младший капрал, командир отделения, 502-й мотострелковый полк..." и прочая мура. – Ну-с, посмотрим, Максим Юрьевич, что за ноты вы в кармане носите, - пробормотал я, разворачивая листки. Как бы в ответ, пленный застонал- начал приходить в себя. * * * Сейчас, по прошествии стольких лет, я без напряжения вспоминаю каждую деталь, каждую минуту того дня. Не помню отчетливо лица своей первой жены, забыл многие события трЈхлетней давности, но этот слякотный ноябрьский день - помню, помню, будь он неладен ! ... Я посмотрел на капрала, потом на его ноты. Не нужно быть семи пядей во лбу - любой человек, знающий нотную грамоту, понял бы, что каракули на этих листках - нечто гениальное. ЧЈрт возьми! - не нечто, а именно гениальное произведение "Тоска. Фортепиано. Си-бемоль-минор". Я снова посмотрел на капрала и встретил его взгляд. Он растерянно поглядел на меня, потом на ноты у меня в руках. – Откуда это у тебя, боец? - спросил я его. – Отдай!- простонал он и попытался подняться, нелепо дЈргая связанными за спиной руками. – Тихо, тихо ,- я наступил ему на грудь и прижал к земле. - Отдам, не волнуйся. Это твоЈ? – Отдай... - услышал я опять. Видно, пленный ещЈ не отошел после парализатора и ничего не соображал. Я открыл свою фляжку и влил ему в глотку немного коньяка. Пока он откашливался, я раскурил две сигареты и сунул одну ему в зубы. – Так это твоЈ? – Угу ,- кивнул Городецкий, жадно затягиваясь. – Неплохо. – А вы знаете ноты? – Parler Francais? – Oui, - отозвался он. Я покосился на своих бойцов - они, молча жуя, наблюдали за нами. Дальше наш разговор шел по-французски. – Да, я знаю нотную грамоту. Моя фамилия Яновский, если вам это о чем-нибудь говорит. – Игорь Яновский? - он посмотрел на меня с недоверием. Я достал офицерскую книжку и раскрыл перед его глазами. Едва взглянув в нее, Городецкий снова дернулся- теперь ему удалось сесть,- и быстро-быстро заговорил. – Игорь Феликсович, я давно хотел с вами поговорить, собирался даже ехать к вам, давно, ещЈ до войны... а вот как пришлось встретиться... - он как-то виновато улыбнулся. – Ладно, об этом потом. - Что же прикажете с вами делать, господин Городецкий? Отпустить я вас не могу... Отдать в контрразведку - для вас это равносильно смерти. – Понимаю, как-то глупо всЈ получилось. Но не об этом, не об этом... Я хотел вас спросить, вам понравилась моя вещичка? – Хм.... вещичка...'' Воистину, брат Моцарт ...'' - подумал я . Не хочу ничего объяснять, но слово "вещичка" мне не понравилось. Впрочем, глупость, продолжаю. Было начало ноября, дул холодный ветер, и один из нас был обречен на смерть ( какие высокие, ненужные слова). Помню, я всЈ время обдумывал способы его спасения, но подсознательно уже был уверен в его скорой гибели и искал только оправдания перед своей совестью. Да и был ли он обречЈн? Какой собственно интерес этот капрал мог представлять для контрразведки? Расстреляют по закону военного времени... Но ведь не все, кто отдаЈт приказы, плевать хотели на то, что он талантливый композитор. Да и у меня была масса влиятельных "поклонников моего творчества", даже один генерал в штабе армии. Достаточно было мне позвонить своим знакомым в столицу, поднялся бы такой хай... По-видимому понимал это и он. Пожалуй этим можно было объяснить спокойствие, с каким он отнесся к своей дальнейшей судьбе. Он надеялся на меня. * * * За три года до этого я опубликовал первое своЈ крупное произведение. Восторженный вой критики, неожиданная (но такая долгожданная) популярность- мое имя превозносилось в музыкальной прессе и не сходило со страниц светской и скандальной хроники; затяжные попойки частенько перерастали в круглосуточные оргии. В одну из таких попоек я наспор убил своего бультерьера Дика, который прожил у меня семь лет. Одна из присутствовавших дам при гробовом молчании остальных сказала тогда:"В тебе есть что-то ставрогинское". Сперва я немного испугался, но затем мне так понравилась эта фраза, что я старался поддерживать именно такое мнение о себе. Конечно, я не насиловал детей, но грим Ставрогина всегда был на моем лице. И даже сейчас, когда я пишу это письмо, вспоминаю письмо Ставрогина и его беседу с Тихоном... А впрочем, это к делу не относится. ... Я взглянул на время: до вертолЈта оставалось добрых полчаса. "А могут прилететь и раньше..." - подумал я вслух. – Что? - отозвался он. – Нет, ничего, продолжайте. – Да я собственно... – Послушайте, а что вы вообще здесь делаете? зачем вы ввязались в эту... Он на секунду задумался, а затем посмотрел мне прямо в глаза: – А вы? – Я по призыву, - соврал я. – А я - нет. – Ладно, оставим. Послушайте, вы ведь убивали человеков? - я так и сказал:"человеков". – Вы забываете - мы на войне. – Значит, убивали... Он посмотрел на меня, как учитель на школьника-тупицу, собираясь объяснять прописные истины, но вспомнил о другом. – А где Валера? - спросил вдруг он. – Какой Валера? – Солдат, который был со мной. – Валера? - я вспомнил серый мешок, человеческое тело в кювете у дороги. - Он убежал, убежал... хм, бросил командира, - я усмехнулся своей фантазии. - Хорошо, - он тоже улыбнулся. - Вы понимаете, какая штука - продолжал он задумчиво - кровь кругом, грязь... Ведь убиваем не друг друга - себя! ВсЈ доброе в себе убиваем - хоть это звучит и банально... Но - так. Шли на фронт с надеждой, возвратимся с неверием, кто возвратится... Шли со страхом - возвратимся с цинизмом, по крайней мере большинство. Но по-моему всЈ же это лучше, чем равнодушие - узаконенное, гораздо более циничное, чем этот злой, выстраданный цинизм передовой... Он говорил, говорил долго, незаметно для себя забыв и о конспирации, и о французском языке. Но я не слушал его, мой взгляд был прикован к его связанным, затекшим, посиневшим уже рукам. Неожиданно для себя я поднялся и заученным движением ударил его ребром ладони. Почему-то я промахнулся, и моя рука лишь скользнула по его шее. Он удивлЈнно посмотрел на меня и тогда я оглушил его, ударив ногой в лицо. – Вот так, правильно, - услышал я из-за спины, - А то ещЈ разговаривать с ними. – Заткнись, сука! - рявкнул я. Только теперь услышав характерный гул, я посмотрел вверх, где две черные точки постепенно приобретали очертания вертолЈтов. * * * Тем же вечером, сдав рапорт и получив положенную за языка премию, я прямиком направился в санчасть. Наш фельдшер приторговывал казЈнным морфином; купив у него 10 ампул и прихватив жменю шприцев, я пошел в свою палатку. Отпуская денщика, отдал ему свой радиофон и приказал отвечать всем, что я болен. Дальше. Распечатал шприц, вскрыл ампулу и, закатав рукав, сделал себе инъекцию... Время начало сбавлять свои обороты и вскоре остановилось вовсе. В руке тлела сигарета, тлела уже сто тысяч лет. Сто тысяч лет назад я подвЈл под цугундер одного из своих коллег, талантливого композитора, поэта и архитектора Городецкого. Но это не страшно - у человечества остался Я. Посмотрев в зеркало, я обнаружил что улыбаюсь, и уже довольно давно. Попытался согнать с лица улыбку, но расхохотался и повалился на пол. Что же там случилось с этим Городецким... Так, мы лежали в засаде, шли двое. Один убежал. Валера убежал. Какой ещЈ Валера? Уж не Брюсов ли? ЧЈрт, надо было его зарезать. А кого зарезали? И тут я вспомнил, и завизжал от восторга - его и зарезали, он убит. Брюсов убит! Да. Но сейчас надо встать, пойти туда и обыскать его. Мало ли, что у него в карманах, может ноты? А что, вполне может быть - у Городецкого оказались, могут и у Брюсова... Но прежде чем идти, я решил отдохнуть. "Значит так, ИгорЈк, помоги себе сам." Распечатал вторую ампулу, и бормоча себе под нос "Официант, повторить!" сделал инъекцию. После этого мне стало совсем хорошо. "После, после, куда он денется, говно вонючее..." Добравшись до кровати, я закрыл глаза и стал медленно проваливаться в бесконечную пропасть, наполненную приятной густой тьмой... Помню ещЈ: сижу за столом, в руках рукопись Городецкого, три угла обуглены, к четвЈртому я подношу зажигалку. Бумага дымится, чернеет, но как только появляется пламя, я гашу его. Рядом лежит пустая фляга, скатерть мокрая и воняет коньяком. Окончательно пришЈл в себя я только следующим вечером. Из ботинка торчали ноты - оказалось, моя трилогия и концерт Городецкого с обожженными углами. На полу, в блевотине, валялись пустые ампулы. Перед тем, как выйти, я раздавил их каблуком ботинка. Вышел на улицу. Неожиданно морозный воздух ожег мои легкие. Открыв глаза, я посмотрел вокруг. Земля поседела за последние сутки. Взбитое солдатскими ботинками месиво взялось коркой, и напоминало застывшую вулканическую лаву; покрывая еЈ, с неба сыпалась белая пыль. Достав сигарету, я полез за зажигалкой. В кармане лежали ноты. "Тьфу-ты, наваждение какое-то," - сказал я в слух. - " Пойду, отдам... этому." И бормоча себе под нос " ехал грека через реку " , я пошЈл к палатке полкового особиста. – А, Яновский, проходи. - он был один и как-то недобро обрадовался моему приходу, - Давай коньяку бахнем. "Язык" твой - говно, как и ты, впрочем, - ты не обижайся. Молчит, как рыба об лЈд. Мы его и так и эдак, а он только кровью сплЈвывает... Да, по моему, он и не знает ничего, лох какой-то, мелочь. Так что давай, коньячку. – Давай, - я подавил приступ тошноты, - И куда вы его теперь? – Ну, куда...В штаб дивизии везти - смысла нет, я ж говорю- мелочь. Наверное, в лагерь отправим. А может, здесь грохнем, - я ещЈ не решил. Кстати, на тебя сигнал поступил. Мол, балакал ты с пленным не по-нашему, и коньяком поил? А о чем балакал? Я его спрашивал, узника твоего - молчит, сука. Глядит, как баран на новые ворота и молчит. - Он закурил. - Так что, колись, Яновский,- он посмотрел мне в глаза и хищно улыбнулся, - Колись, а то не налью очередную. Я сам взял бутылку, налил два полных стакана, и, нагнувшись к нему, зашептал прямо в мясистое красное ухо: - Псих он, фанатик! Сказал, что мы все - козлы вонючие и пидары, и что они скоро нас всех перевешают, качели сделают из нас для своих ребятишек! В два глотка осушив стакан, я вышел в темноту. Газета "Форпост" 30 ноября 2056 года. Вчера, на 57 году, трагически ушЈл из жизни выдающийся композитор Игорь Феликсович Яновский. Смерть наступила в результате огнестрельного ранения в голову. Рядом с убитым был обнаружен пистолет, принадлежавший покойному, сожженное письмо, которое не удалось восстановить, и клочок бумаги с надписью "убийца и вор". Следствие рассматривает несколько версий происшедшего, наиболее вероятная из которых - самоубийство. Яновский давно порвал с окружающими, вЈл жизнь отшельника, и, по словам родственников, страдал психическими расстройствами. Какова бы ни была причина гибели И.Ф. Яновского, его смерть стала невосполнимой утратой для всего нашего народа. Произведения Игоря Феликсовича живут в наших сердцах, а его фортепианный концерт "Тоска" стал гимном военного поколения. Редакция газеты выражает искренние соболезнования родным и близким композитора, а также всем поклонникам его таланта. "Форпост" намерен информировать своих читателей о ходе следствия. Оставайтесь с нами.