Елена Литвинова Из цикла "Времена года" 1 Зима чиста, и это адекватно волнующему блику дежа вю, в котором я нервически живу и изредка взираю диковато на то, что происходит наяву. А происходит многое. Погас в который раз одушевленный логос, летально обволакивая глобус и снова дефилируя анфас, и снова дольше века длится голос. На снимке вид из космоса: вдали, еще влача головогрудый абрис, дымится упоительный солярис, беспечно пожирая корабли и долго умирать не собираясь. Он принимает форму головы, в которой циркуляция маразма уже неуправляема, как плазма, глаза безумны, губы голубы и уверяют: голова опасна. Обезображен юг материка, а север архаически надтреснут, подробности ландшафта интересны, но точность их, увы, невелика: что различимо, то не бестелесно, преодолевший азимут герой, склонившийся над милою харизмой, ее находит несколько капризной на первый взгляд, когда и на второй встречается с ответной укоризной. Меж тем усугубляется метель, в метели открывается долинка, они идут, как дети Метерлинка, петляя, но не чувствуя петель, поверх запорошенного суглинка. Безлик и эфемерен материк, особенно краеугольный север: он погружен в этнический бестселлер (которого б не понял Метерлинк, да он и не за тем сюда проник). Велением невидимой руки расплывчатый герой второго плана становится скоплением тумана, которым и являлся (вопреки иллюзии, быть может) постоянно, оставив героиню в столбняке в туманности, как провожатый - Данта. Фантом - он безобиднее мутанта и мастодонта - рея налегке, он тихо устремляется куда-то. Она уходит тоже, второпях, и в ней, наверно, теплится обида, обозначая скрытое либидо, которого не понял вертопрах, исчезнувший со скоростью болида. Она домой придет, сердясь, метнет колоду карт: они всегда хитрили, не образуя зримой симметрии, равно как ожидаемых тенёт на псевдогеральдической цифири. Ей будет сниться маленький гордец король червей с улыбкою паяца, уснувший на развалинах пасьянса, а также черви в коконах колец. Их надо, безусловно, опасаться, когда вернешься в город, где легко оцепенеть, бродя по магазинам, и встретить под неоновым курсивом кого-то, дежа вю и комильфо, и в нем, до помрачения красивом, узнать неуловимую, почти волшебную пронзительность детали -- одной из тех, что до сих пор не стали ничем иным -- и дрогнуть, и войти вовнутрь цветочной лавки на вокзале. Покорные головки хризантем теперь, как никогда, готовы к скорби, их мало покупают нынче, сколь бы им ни хотелось этого - затем они стоят в продолговатой колбе. Как будто шевеление купюр для них не самый благодатный признак, охладевают орхидеи в призмах -- затейливая флора от кутюр, какие-то извилины в кривизнах. И прочее, и прочее, и проч., в ряду перипетий и узнаваний утрачивающее смысл названий и плавно отступающее прочь, и это невозможно превозмочь. Зима чиста, невольно означая: все эти признаки с недавних пор заметены, как мусор под ковер, и там совокупляются ночами. 2 Весна грязна, и это не напрасно -- напрасно ощущение помех в ликующем движении поверх границы между фазами маразма, который и весною не померк. Все больше омерзительных котов, все больше положительных ионов ослабевает в гомоне гормонов, и он, гормон, на многое готов. И ты вступаешь в этот хронотоп, но твой порыв в чередованьи буден скорее одинок, чем обоюден, скорее прост, чем вычурен, не то б не избежать томительных прелюдий к большой аллегорической весне, в которой ты немного виртуален, то возникая в аритмии спален, то пышно выражаясь на письме, и утоляешь в копоти окраин желание - малейшую из жажд - внедриться во вневременное русло и двигаться по направленью к Прусту, которому, увы, принадлежат теперь твои досуги, как не грустно. Предместье дремлет, шевеленья - ноль, и только на провинциальном плаце устало маршируют папарацци, преследуя столичную гастроль, которая изволит состояться сегодня же, в уездном варьете, где скоро снова соберутся снобы, покинув глинобитные трущобы и облачась в сюртук и декольте, и позабыв шероховатость робы. Ступай же в этот маленький вертеп и там, ориентируясь наощупь, легко найдешь трепещущую особь -- таких вовне не существует, где б ни поискать, какой ни выбрать способ. Подобное осуществимо лишь в отдельные моменты хронотопа: в пересеченье, скажем, Конотопа и полнолунья (полдень и Париж - совсем иное в языке Эзопа). Манипулируй ею, то есть той, кого ты приручил, без опасенья. Она, подумав, скажет: здравствуй, семя младое, незнакомое со мной, -- и засмеется, и умрет на время. И ты умрешь и будешь норовить витать повсюду и нигде, как вирус, способный в прежнем облике (плюс-минус случайные мутации) ожить, не понимая, что же изменилось. Не понимая, что скорее плюс, чем минус (обретенье, чем утрата), на скорости allegro moderato заметь меня - я очень тороплюсь закрыть тобой зияния лакун, слегка обезображивая повесть -- и без того причудливую помесь буколики и триллера - в канун того, как налегке садиться в поезд. Плохой хороший парень (а в миру -- веселый киллер) надевает кивер. Вчера покинув криминальный Киев, он движется по саду и двору, в твоем парадном незаметно сгинув. (На этом месте рукописи - блиц и разнобой в разновеликом шрифте.) Он начинает подниматься в лифте - ты узнаешь об этом со страниц. Он позади тебя, не видно лиц... Я не люблю заимствований, но - смотри: Кортасар, "Непрерывность парков" (такая книга, одолжи у панков) - соблазн чрезмерен, я давным-давно не делаю себе таких подарков. А впрочем, вы подружитесь, ведь он, чем впрыснуть ядовитую цикуту, отдергивает руку за секунду до катастрофы. Это моветон для киллера. Вы едете в Пицунду, где только-только оживает пляж, где, наконец, природа уронила зеленые фрагменты хлорофилла, хотя вписаться в этот камуфляж непросто, если мафия решила обезобразить населенный пункт, равновеликий площади Монако, с упорной одержимостью маньяка, и эта одержимость - атрибут, который можно понимать двояко. Во-первых, как трагедию (маньяк как будто не чуждается метафор), второе - фарс, где криминальный табор - лишь фланг кордебалета на паях, облюбовавший закулисный тамбур. Весна грязна - сие не новизна, чего, увы, не понимает ветер в моей унылой голове, поверьте, всем этим озабоченной весьма.