Юрий Алкин Вторая форма трусости Задыхаясь и ощущая всем телом стук сердца, Саша мчался по школьному коридору. Сзади доносился топот одноклассников. «Держи его!» - гулко неслось вдогонку. Обогнув негодующего дежурного старшеклассника, Саша сделал широкий крюк и вылетел на залитую солнцем лестничную площадку. «Вниз, во двор», стучала в голове одна единственная мысль. Он уже дернулся было вниз, но тут позади раздался голос дежурного «Вот я тебе сейчас побегаю!», а снизу на лестнице возникла завуч, которая, опытным взглядом оценив обстановку, уже набирала воздуха для продолжительного разноса. И неожиданно для себя Саша, перепрыгивая через две ступеньки, ринулся наверх. Спасительная мысль сменилась на другую: «Они их сейчас задержат, задержат». Он выскочил на четвертый этаж, где до этого почти никогда не бывал, затравленно огляделся и, заметив слева от себя приоткрытую дверь, метнулся к ней. Почти не соображая, что делает, он заскочил в класс, хлопнул ужасно скрипнувшей дверью и, тяжело дыша, привалился к ней спиной. И лишь тогда посмотрел по сторонам. Он находился в странном классе. Сюда, очевидно, с непонятной целью приносили на пенсию старые парты со всей школы. Поломанные, исписанные, разрисованные ветераны, пережившие не одно поколение школьников, громоздились вдоль стен. «Остров погибших кораблей», - промелькнуло у Саши в голове. Все еще пытаясь отдышаться, он прошел к ближайшей парте и сел. И только тут закусил губу и заплакал. На дворе стоял восьмидесятый год, газеты с восторгом писали о крепнущей дружбе народов, благодушный олимпийский мишка под прощальные возгласы задумчиво улетал в небеса, а Сашу регулярно били. Без всякого повода. Точнее за то, что он еврей, жид, «юда», как сказал местный поклонник фюрера. Поклонник учился в восьмом классе и по-немецки он не знал ничего, кроме почерпнутого из фильмов «хенде хох», но слово «юда», сказанное кем-то из взрослых, ему нравилось. Из истории он знал и того меньше и, благоговейно рисуя в тетради человека с прилипшей ко лбу челкой и квадратными усиками, не осознавал, что его кумир брезгливо посчитал бы его самого славянским недочеловеком. С этим поклонником Саша сталкивался только несколько раз, так как сам он был на два года младше. Но ощущение железного кулака со сбитыми костяшками он запомнил хорошо. В его собственном шестом классе грозного знатока немецкого с успехом заменял второгодник Сергеев, по кличке Буржуй. Сергеева побаивалась почти вся мужская половина класса. За что и когда он получил свою кличку, Саша не знал но, читая на уроке литературы стихи Маяковского, он представлял себе жующего неведомых рябчиков буржуя именно таким – нахальным, светловолосым, с большими красными лапами. И мечтательно прикрывал глаза, повторяя «день твой последний приходит, буржуй». Но последний день мерзавцев приходил только в книжках. Там их всегда ожидало суровое возмездие и торжествовало правосудие. В жизни же все они процветали и день за днем издевались, оскорбляли, а то и били. Собираясь каждое утро в школу, Саша с тоской думал о том, что ему предстоит. Ему так хотелось остаться дома, но надо было идти, и мама говорила: «Торопись Сашенька, опоздаешь», и, заставляя себя, он брал сумку и шел в школьное здание, постепенно превратившееся в ненавистное. Сам четко не зная почему, он никогда не пытался обсуждать эту ситуацию с родителями или жаловаться учителям. Ему почему-то казалось, что его никто не поймет, не поверит, а если и поверят и поймут, то не помогут. Он представлял себе, как на пороге класса вырастает фигура директора и Буржуя с его компанией отчитывают прямо перед всем классом, и как потом после школы его снова бьют, прибавляя к слову «жиденок» новые слова «заложил, ссыкун». И он молчал и не говорил никому ни слова. И о том, что случилось сегодня, он тоже не собирался никому рассказывать. На перемене Саша сидел на своем месте и читал книгу, а рядом, отжавшись на партах, висел на выпрямленных руках Буржуев друг Аросьев. Сначала он просто занимался физкультурой, старательно делая уголок, но потом ему это, очевидно, наскучило, и он перенес свое внимание на Сашу. Раскачиваясь в проходе, он монотонно нес какую-то несусветную чушь: - Эта школа для русских детей. Не для жидов. Чего ты сюда приперся выродок? Ну чего ты приперся? Саша терпел, терпел и вдруг, не отрываясь от книжки, буркнул: - А ты идиот. Аросьев, казалось, даже не обратил внимания и продолжал твердить свою чушь. И тогда Саша повторил чуть громче: - А ты идиот. Ничего лучше он не мог придумать и сам толком не знал, зачем он это говорит. Аросьев прекратил раскачиваться, стал на пол и сказал: - А за это и по морде схлопотать можно. И с грохотом припечатал Сашину книгу к парте. Саша вскочил и оказался лицом к лицу с ухмыляющимся обидчиком. Новая книжка криво лежала на парте обложкой вверх, и ясно было, что страницы в ней все помялись. Тогда глядя прямо в это красивое ухмыляющееся лицо и сознавая, что поступает неверно, он медленно выговорил обидное матерное слово, которое до этого только слышал. - Ах ты, паскуда! – взревел Аросьев и ринулся на Сашу. От первого же удара Саша с грохотом полетел на парту. Выбравшись с другого конца, он краем глаза заметил подходящего сбоку Буржуя и безразличные лица сидящих на задних партах и стоящих в проходах одноклассников и несколько неожиданно сочувствующих лиц и одно злорадное принадлежащее Плотченко. Затем Буржуй оказался рядом, и почти ласково сказав «зачем Лешу обижаешь?» ткнул его для начала в бок. Тогда Саша повернулся и, не ожидая дальнейших ударов, побежал к выходу. За ним с протяжным «Ку-уда?!» бросились Буржуй и его дружки. И вот теперь всхлипывая и размазывая слезы по лицу, Саша сидел за исцарапанной партой и судорожно шептал: - Сволочи… подонки… ненавижу… Кололо в левом боку, перед глазами маячили противные, перекошенные криком лица одноклассников. Было больно, тоскливо и ужасно, до спазмов, обидно. Неожиданно ему почудилось какое-то движение в комнате. Саша поднял глаза и оторопел. Прямо перед ним стоял невесть откуда взявшийся человек. Саша автоматически посмотрел на дверь. Она была плотно закрыта, и похоже было на то, что никто ее и не открывал, так как скрипела она нестерпимо. Тогда, все еще автоматические всхлипывая, он перевел взгляд обратно на человека. Человек был небрит, высок, одет в джинсы и черный под горло свитер. И он доброжелательно молчал. Именно доброжелательно, хотя в чем выражалась эта доброжелательность, понять было невозможно. Саша окончательно умолк и уставился на своего гостя. Кто это? – подумал он. Вроде, раньше я его в школе не видел. Новый учитель? Не похож – вон небритый какой, учителя так не ходят. И как он сюда вошел? - Я не учитель, - произнес незнакомец. Голос у него оказался на редкость звучный, но с какой-то хрипотцой. - Он что, мысли читает? – промелькнуло у Саши в голове. - Читаю, - подтвердил гость. Саша опасливо подвинулся к краю парты. Фокусник…Телепат… Знаем мы таких телепатов. Может, маньяк какой-то? Телепатии не бывает. И вообще, как он сюда попал? - Не бойся, - попросил незнакомец. – Не надо меня бояться. Я не несу зла. Что-то в его голосе заставляло Сашу поверить. И он неожиданно для себя спросил: - А что вы несете? - Надежду, - очень серьезно ответил незнакомец. Он сделал шаг в сторону и присел на учительский стол. - Я несу надежду, - повторил он. – Это моя работа. Приходить к людям, которые ее потеряли. Я помогаю им обрести ее вновь, вернуть веру в себя. A иногда я даю им силу, которой у них никогда не было. Все зависит от человека. Казалось, тут бы и самое время встать и, кивая головой и говоря «да, да… конечно… несомненно…», пятиться задом к двери и, нащупав ручку рывком дернуть ее, выскочить из класса и рвануть по коридору как можно дальше от этого явно ненормального, больного и, возможно, опасного человека. Но вместо этого Саша сглотнул и спросил: - А кто вы такой? Незнакомец в первый раз улыбнулся. - Мое имя тебе ничего не скажет. Если тебе надо как-то меня называть, зови меня … - он задумчиво склонил голову, - Помогающим. Имя было, мягко говоря, необычное и Саша предпочел обойтись без него. - Как вы вошли в класс? – недоверчиво спросил он. - Я не входил, - последовал короткий ответ. Саша вспомнил непривычное слово и, отчаянно стесняясь своего вопроса, спросил: - Вы – ангел? Его собеседник отрицательно качнул головой: - Нет. Знаешь, давай не будем об этом. Я не смогу объяснить, ты не сможешь понять. И это совсем не важно. Важно не кто я, а зачем пришел. Лучше начнем. У нас немного времени. Ощущая крепнущее и вместе с тем абсолютно ничем не оправданное доверие, Саша поинтересовался: - Немного времени для чего? Но незнакомец не стал отвечать, а вместо этого задал неприятный вопрос: - Почему тебя так часто бьют? Саша пожал плечами: - Ясно почему. Потому что я еврей. - А почему тогда не бьют Рохмана? Удивляясь тому, как быстро их напряженный разговор перешел в доверительную беседу, Саша задумался, вспоминая Бориса Рохмана из 6-го «Б», которого знал только в лицо. Плотный, коренастый, занимавшийся то ли борьбой то ли боксом, Борис никогда не становился объектом насмешек, не говоря уж об избиениях, несмотря на то, что национальность была прямо таки написана у него на лице. - Так ведь Рохмана не особо побьешь, - ответил он, наконец. - Он же спортсмен. - Интересно, - сказал незнакомец. – А сколько человек обычно пристают к тебе? - Не знаю, - ответил Саша. – Ну шесть-семь. Когда и десять. - И все такие хилые, да? – чуть иронично спросил незнакомец. - Какие там хилые! - возмутился Саша. – Один Буржуй чего стоит. - Но Рохман, конечно, сильнее, чем они все вместе взятые? – вкрадчиво гнул свою линию его собеседник. – Если бы они в том же составе стали к нему приставать, он бы их всех измочалил, правда? - Так уж бы и измочалил … - начал было Саша и запнулся. Незнакомец выжидающе смотрел на него. - Наверное, побили бы его, - признал Саша. Помогающий кивнул и спросил: - А почему достается Плотченко? Саша опять замолчал. Пухленького безвредного белоруса Плотченко тоже били не раз, хотя и не так часто и, пожалуй, не так сильно как Сашу. Но тоже без малейшего повода. - Так может, не в национальности дело? – услышал он голос Помогающего. – Да и что они знают о национальных вопросах. Подростки ведь еще. Впрочем, можно подумать, что хоть кто-нибудь разбирается в этих вопросах… - непонятно добавил он вполголоса. - А в чем дело? - спросил Саша, хотя спрашивать тут было нечего. - Почему ты никогда не даешь сдачи? – опять вопросом на вопрос ответил незнакомец. - Раньше я давал, - тихо ответил Саша. – Давно. А потом… А потом обычные школьные драки как-то вдруг перешли в новое страшное качество. Потом вместо один на один стало шесть на один. Потом вместо привычных мальчишеских присказок типа «Тебе чего надо?!» кто-то вдруг произнес слово «жид». Потом его неожиданно избили в раздевалке без всякого повода, просто так, даже не очень больно, но зато все вместе, и шипели, заслоняя его от заглянувшего учителя физкультуры: «вякнешь, сука – прибьем». И тогда наступило время, когда Саше стало страшно давать сдачи. Он только хотел, чтобы его не били, чтобы оставили в покое, забыли о нем. Дать сдачи было страшно, потому что от его робкого и слабого удара Буржуй свирепел, как от профессиональной плюхи и, матерясь, бил его в живот так, что Сашу после этого полчаса подташнивало. Потом… - Это называется трусость, - твердо сказал незнакомец, прерывая Сашины мысли и напоминая о том, что он их читает. И тут Сашу проняло. Да какое он имеет право вот так возникать и соваться в Сашину жизнь?! И не просто соваться, а обвинять, судить! Его бы так – всей толпой и с улюлюканьем. - Я не трус, - срывающимся голосом сказал он. – Я с обрыва прыгал. Их много, а я один. И они все здоровые как кони. А я нет. Если я ударю обратно, они меня все … - тут он почувствовал, что сейчас расплачется и, судорожно втянув в себя воздух умолк. Но вместо того чтобы выразить сочувствие или просто смолчать, незнакомец повторил: - Все равно, это называется трусость. Оправданная, вынужденная, ничуть не отвратительная, но трусость. Ты не в концлагере, они – не профессиональные убийцы. В конце концов, это просто школа. Он произносил, как гвозди забивал - четко, жестко, слово за словом. И каждое слово жгло как раскаленный металл. - Рохмана, между прочим, не бьют не потому, что он спортсмен. Да, он может дать сдачи, но ты сам сказал, что у него нет никаких шансов справиться с шестью здоровыми противниками. Ну уложит он одного, ну двух, но остальные-то его точно завалят. Но дело в том, что каждый из этих шестерых не хочет оказаться тем одним, которому Рохман свернет челюсть. Оно того для них не стоит. Они ведь бьют для удовольствия, а не из каких-то там принципов. А что же приятного в том, что тебе ни за что ни про что дадут по зубам? Вот и не пристают. Гораздо интереснее бить тебя или Плотченко. Приятно, а главное – никакого риска. И вообще, насилие в основном порождается безнаказанностью. Именно то, что жертва робко просит ее не бить, плачет, стонет, демонстрирует бессилие, и делает насилие легким и привлекательным. «Буржуи» вырастают не на пустом месте. Кто-то не ответил им в первый раз, кто-то терпеливо снес второй, кто-то молил о пощаде в третий. Если бы каждый человек не боялся дать сдачи, мог бы в любой ситуации поставить на карту все и двинуть гогочущего обидчика подвернувшейся под руку доской по голове, то никакого школьного, дворового, бытового насилия не было бы в помине. Остались бы войны, маньяки, заказные убийства. Но «буржуи» всех возрастов и мастей исчезли бы без следа. Правда, это был бы уже не ваш мир. Это было бы другое, строгое, справедливое и возможно, очень холодное общество. А в вашем мире царствует насилие, питаемое трусостью. Твоей, например. Саша с неожиданной для себя ненавистью посмотрел на него. Тоже мне, Помогающий выискался, - подумал он. Что ты мне тут нотации читаешь? Проваливай отсюда, помощничек задрипанный, без тебя обходились и обойдемся. Мысли почитываешь, Мессинг новоявленный? Прочитал, что я думаю? Ну и вали на фиг, скатертью дорога! Он молча исподлобья смотрел на незнакомца и только шумно и злобно сопел. А тот, вместо того чтобы исчезнуть, смотрел в ответ на Сашу и ни злость, ни раздражение не появлялись на его небритом лице. Оно по-прежнему оставалось терпеливым и доброжелательным. Так они сидели, смотря друг на друга, и вдруг Саша подумал, даже не подумал, а скорее почувствовал, что он не может по-настоящему злиться на этого странного человека. И сердится он на него сейчас за то, что он, в общем-то, сказал правду. Правда-то она правдой, - подумал он тут, - а дальше что? - Дальше я помогу тебе, - прервал обоюдное молчание незнакомец. И Саша ощутил благодарность за его молчание и терпение и за то, что он не ушел, хотя имел полное на то право после Сашиных мыслей. - Точнее, я попытаюсь помочь, - добавил Помогающий. – Насколько существенной будет моя помощь, зависит от тебя. Он сунул руки в карманы и продолжил: - Люди сталкиваются с разными трудностями. Но всегда для того чтобы исправить проблему, ее надо сначала понять. Полное, критическое понимание проблемы – это основа верного решения. Я помогаю людям понять. И в зависимости от того, что они поняли, я даю им то, чего им не хватает. Или не даю – если они ничего не поняли. Таковы правила. Твоя проблема – трусость. (Саша вздрогнул.) Но она бывает разная. Точнее, существуют две формы трусости. То, о чем мы говорили сейчас – это первая форма. Есть еще и вторая, не менее страшная. Я покажу тебе, каким образом трусость будет проявляться в разных ситуациях в течение твоей жизни, если ты останешься таким, какой ты есть сейчас. Это не предсказание будущего, это просто… - он помолчал, подыскивая нужные слова, - моделирование твоего поведения, основанное на предпосылке, что ты и общество, в котором ты живешь, не изменитесь. События, которые ты увидишь, скорее всего, никогда не произойдут. Но если ты будешь жить, не меняя в себе ничего, произойдут похожие. Смотри вокруг. Думай. Будь предельно откровенен с собой. И ищи вторую форму трусости. Вернувшись обратно, ты расскажешь мне, что же ты смог понять. Если ты правильно опишешь обе формы, я дам тебе силу. Если же ты не сможешь различить их или различишь неверно, я не дам тебе ничего. Ну и чушь, - с сердцем подумал Саша, выслушав эти объяснения. – Формы какие-то. Моделирование поведения… Силу мне дадут. Каратистом , что ли сделают? - Лучше, чем каратистом, - сказал Помогающий. И Саша вдруг понял, что все это – всерьез. Что сейчас у него в руках шанс раз и навсегда одним махом изменить свою жизнь, покончить с этим вечным позором. Ему представились разлетающиеся во все стороны обидчики, скулящий от боли и страха Буржуй, уважительно и подобострастно расступающиеся шеренги местной шпаны. Он до звона в ушах стиснул зубы и подумал, что будет искать эти нелепые формы трусости так, как ничего и никогда раньше не делал. Но все же он решил сделать перед этим одну попытку и недовольно сказал: - Какие-то странные правила. Если вы можете дать мне эту силу, то зачем надо наворачивать вокруг какие-то испытания? Да еще и не давать мне ее, если я не смогу разглядеть эти формы. - Правила придумал не я, - терпеливо ответил незнакомец. - И даже не те, кто меня послал. Но иначе нельзя. Я и так уже дал тебе небольшой намек. - Ну хорошо, - согласился Саша и, ощущая нелепость ситуации, спросил: - Что я должен делать? - Смотреть и думать, - сказал незнакомец. – И делать выводы. Он неожиданно прижал правую руку к левой стороне груди и, резким движением выпрямляя ее, описал перед собой полукруг. Открытая ладонь пронеслась перед Сашей, сметая, унося все с собой – и желтоватые стены класса, и исписанные парты, и свет. Последнее, что Саша увидел, были ясные глаза Помогающего, пронзительно впивающиеся ему прямо в душу. И все исчезло. Он стоял возле школы и ждал друга. Они договорились пойти вместе на дневной сеанс, потому что так было дешевле, а делать днем на каникулах все равно было нечего. Учившийся в соседней школе Андрей немного запаздывал, что было на него совсем непохоже. Саша был уже на пару лет старше, наверное, в восьмом, а то и девятом классе. Вокруг царило жаркое минское лето, и тополиный пух поземкой вился под ногами. Перед ним расстилался пустой школьный двор, местами залитый асфальтом, а кое-где посыпанный мелким пыльным песком. На другом конце двора, за лестницами и рукоходами беседовали, размахивая руками, несколько ребят, по которым Саша скользнул взглядом, еще придя к школе, и тотчас же забыл, так как разглядеть все равно ничего было нельзя из-за слепящего солнца. Сейчас он еще раз мельком взглянул на них, и что-то знакомое почудилось ему в том парне, что стоял справа. Нехорошее предчувствие овладело Сашей и, прикрыв ладонью глаза от бьющего сверху солнца, он, щурясь, присмотрелся к темным фигурам. Предчувствие не обмануло. Справа стоял в потертых синих джинсах Андрей. А перед ним возвышались раздавшиеся в плечах Буржуй, Аросьев и еще один из их компании. Никогда раньше Андрей с ними не говорил, и, зная Буржуя, Саша не сомневался в том, что добром эта беседа с размахиванием рук кончиться не может. И конечно, надо было бежать туда, несмотря на то, что помощи от него было бы немного. Разумеется, ему бы сейчас же с огромным удовольствием намяли бока, да и Андрея, возможно, лупили бы сильнее, узнав, что он Сашин приятель. Но все равно было бы просто подло не подойти, и необходимо было помочь, не оставлять друга одного с этими громилами. И пока он, борясь с собой, стоял на месте, Андрей что-то сказал, жестикулируя, и тут же Буржуй резко ударил его в лицо. Андрей пошатнулся, а Аросьев выкинул вперед длинную руку и сильно толкнул его в грудь. И тут Саша, презирая себя всем своим существом, отвернулся. Он бочком подошел к толстому тополю, из-за которого не была видна драка, и стал возле него прогуливаться, делая вид, что он по прежнему ожидает Андрея и даже вот беспокоится, где ж это он запропастился. Он знал, что происходит там, на другом конце двора, но не шел туда. И он не представлял себе, как будет жить дальше. Ощущая в себе какую-то пустоту, он протянул руку к шершавому стволу. Рука прошла сквозь дерево. Он обернулся и увидел исчезающую школу. В следующий момент все сменилось какой-то клубящейся тьмой. Этого не было, - с непередаваемым облегчением понял Саша. Это все незнакомец навеял. Моделирование поведения… Две формы трусости. Кстати, это была первая или вторая? Но какая бы она ни была, до чего же мерзко на душе. Неужели его за пару лет превратили бы в такое ничтожество? Тут тьма вокруг обратилась в свет, а воздух стал морозным. И он услышал голос Лены - девочки из соседнего дома, в которую был безнадежно влюблен с четвертого класса. Они шли, болтая, по заснеженной улице, он держал ее за руку и старался быть интересным и смешным. И ему это удавалось. Еще как удавалось! Забавные фразы так и сыпались из него, и одна была веселей другой. Лена переливисто смеялась, откидывая назад голову в пушистой розовой шапочке, а он, вдохновленный этим смехом, мгновенно находил все новые и новые шутки. Рядом проносились машины, падал, крутясь в свете фонарей, снег, и ему хотелось, чтобы эта прогулка никогда не кончалась. А потом они стояли у Лениного подъезда, и она вдруг стала серьезной и посмотрела на него с каким-то ожиданием. И он знал, что пора перестать шутить и сказать ей, как он ее любит и как много она для него значит, а потом, наверное, поцеловать. Но вместо этого он опять пошутил, ощущая легкую дрожь под коленками, и Лена мило улыбнулась, сказала «до завтра» и вошла в подъезд. А он остался стоять у двери и точно знал, что этого «завтра» не будет, потому что она ни за что не поверит в то, что он ей просто побоялся признаться в любви. А подумает она, что ему, дураку, чем-то не понравилась, не оправдала его ожиданий. Целых полгода он робко провожал ее домой и весь последний месяц предлагал сходить в кино, а когда она, наконец, согласилась, не только не сказал что любит ее, но даже не произнес ни единого комплимента. А если она поверит, что он побоялся, тогда тем более ничего у него с ней не будет. И за всеми этими унылыми и полными бессильной досады мыслями вспомнился ему голос Помогающего: «Ищи вторую форму трусости…» Затем перед ним коротко промелькнула странная сцена, в которой он читал своего любимого «Графа Монте-Кристо». Он был не взрослый, а в точности такой, как сейчас, и сидел он в широком удобном кресле в родительской комнате. Рядом лежало недоеденное сочное яблоко, и было хорошо и уютно, уроки уже были сделаны, и можно было еще часа два вот так сидеть и, замирая, в сотый раз с восторгом следить за тем, как великолепный Дантес вершит святую месть. К чему это? – с удивлением подумал Саша. – Тут-то где трусость? А, наверное, к тому, что я здесь боюсь того, что меня сейчас заставят оторваться от книги и помыть посуду после ужина. Ну что ж, по сравнению с предыдущей сценой, я тут веду себя оч-чень даже достойно. После этого он очутился в другом, жестком фанерном кресле в помещении, напоминающем школьный актовый зал. Вокруг него сидели взрослые серьезные люди. И сам он был взрослый, серьезный, в дешевом сером костюме и с усами. Все внимательно слушали оратора, возвышавшегося на трибуне. Саша огляделся и тоже стал слушать. Уже через минуту ему сделалось не по себе. Оратор произносил страшные вещи. Обращаясь к сидящему в первом ряду худощавому седому человеку, он говорил: - Вы, товарищ Панкратов, заблуждаетесь, думая, что коллектив вас подержит. Коллектив за вами не пойдет. Вы от него оторвались. И пока мы все выполняем задания партии и правительства, вы почему-то считаете возможным выступать в защиту людей, которых наша общественность давно постановила не терпеть в наших рядах. Интересно, кому на руку вы играете такими поступками? Уж не нашим ли заокеанским врагам? А может быть, вам вообще не нравится наше социалистическое общество? Все это была подлая и грязная ложь, и почти все в зале знали это. Просто местный политический климат немного изменился, и теперь можно было отомстить порядочным людям за их неудобные поступки. Что оратор и делал, не особо выбирая выражения. Панкратов был человеком порядочным и в свое время помог многим присутствующим, в том числе и Саше. Кому по мелочам, кому серьезно. Но все молчали. Было что-то невыносимо давящее в застывших, окаменевших лицах людей и в черной сухой фигуре оратора, кидавшего в зал эти невыразительные и вместе с тем такие опасные газетные штампы. И надо было вскочить, что-то сказать в защиту, крикнуть на весь зал: «Что же вы молчите?! Ведь это все неправда!». И скорее всего, никаких наказаний, даже административных, за этим бы не последовало и кто-нибудь выступил бы в поддержку и этот фокус с политическими обвинениями не прошел бы, потому что времена были уже не те. Совсем не те. Но он как примерз к креслу и вместе со всеми молча слушал и как мог, выражал на своем лице суровую поддержку выступающему. Затем он оказался на вокзале, в очереди у остановки такси. Они только вернулись из поездки к Олиным родителям. Оля была на седьмом месяце и после вагонной тряски чувствовала себя неважно. Надо было поскорее попасть домой, но очередь была невероятно длинной. Моросил мелкий противный дождь, низкое серое небо нависало над вокзальными башнями. Этот дождь, это небо делали лица стоящих вокруг людей хмурыми и озабоченными. Наконец подошел и их черед. Прямо перед ними в желтую «Волгу» медленно садилась пожилая пара. Старик давал долгие указания таксисту о том, каким образом надо уложить пухлые баулы в багажник. Водитель следующего такси сначала ждал, а потом, махнув рукой, лихо обогнул «Волгу» и остановился на несколько метров дальше. - Пошли, - сказал Саша жене и, подхватив чемоданы, двинулся к заляпанной белой машине. Они уже совсем было подошли к ней, как вдруг перед Сашей возникла спина в дорогом пальто. Кто-то упитанный и важный повернул к ним лоснящееся лицо и буркнул: - Очень тороплюсь. Возьмете следующего. И полез в машину. И надо было конечно крепко схватить этого лоснящегося за воротник и не дать ему сесть, а потом усадить в такси бледную Олю и, захлопнув за ней дверь, популярно объяснить этому важному хаму, куда ему надо идти. Но Саша просто стоял и смотрел, как толстый зад исчезает в машине и белая рука с короткими пальцами захлопывает дверь. Потом с другой стороны возник таксист и спросил: - Слышь, друг, тебе куда? - На Пушкинскую, - ответил обрадованный Саша. Но таксист хмыкнул и сказал: - Не, туда не по пути. Этому кадру надо в Зеленый Луг. Он сел в машину и, обдав их серым дымом, уехал. Оля закашлялась, а Саша стоял и с бессильной ненавистью смотрел вслед такси. Надо было брать чемоданы и идти обратно к стоянке. И еще много страшных, позорных, омерзительных сцен прошло перед Сашиными глазами. В этих сценах он трусил на глазах у других и в полном одиночестве, явно и скрытно, немедленно и после долгих раздумий. Он был молодым, взрослым и даже старым, но всегда, во всех ситуациях рано или поздно в его душу закрадывался когда тоскливый, а когда и леденящий страх, и он ломался. И он молчал, предавал, скулил, сносил оскорбления и надругательства, робел перед хамьем, прикрывался руками, не отвечал на удары, тихо плакал, скорчившись в углу. А потом этот калейдоскоп позора как-то резко закончился. Он опять был в классе, и тени на стене совсем не изменились, а Помогающий по-прежнему сидел напротив и с каким-то бесконечным сочувствием глядел на него. И было очень противно. Как будто он оступился и упал в выгребную яму. Надо решать, - понял Саша. И Помогающий кивнул – да, надо. Где же была эта вторая форма? – напряженно думал он. Там я побоялся боли, там серьезных неприятностей, там – опять боли… В чем различие? Что-то было иным, должно, обязано было выделяться из всего остального. Но что? Страх, боязнь – они фигурировали везде. В каждой сцене. Но, по меньшей мере, одна сцена показывала мою трусость как-то иначе. Не эта, и не эта, и не та…. Неужели… Ага! Вот где собака порылась! Прогулка с Леной. Конечно, это она, - догадался он, наконец. Все остальные ситуации были в чем-то похожи. В них я боялся за себя, пасовал перед возможной болью, перед какими-то неприятными последствиями. Все это были проявления трусости в ее первой форме. А я тут постеснялся сказать безобидной девочке пару слов. Ведь это же была трусость, порожденная моей привычкой к трусости! Конечно же, это и есть вторая форма. Помогающий говорил, что он намекнул мне на правильное решение. Ну да, он сказал, что вторая форма не менее страшна, чем первая. Тут мы с вами, пожалуй, поспорим, но мысль ваша, товарищ Помогающий, ясна. Страх. появляющийся в нормальных человеческих отношениях, не менее отвратителен, чем страх, порожденный ненормальными отношениями, такими, как драки и ругань. Во как я здорово загнул! И ему стало очень легко. Вторая форма была найдена, идентифицирована и с соответствующей надписью помещена в стеклянную витрину. Теперь можно было свысока на нее посмотреть и пренебрежительно усмехнуться. Тоже мне, страшная форма трусости, - подумал он. Да такой формой каждый второй страдает. В книгах и фильмах бесстрашные мускулистые красавцы-герои боятся признаться в любви. Чего уж тут хотеть от хилого еврейского мальчика с вот таким шнобелем? - Значит так, - веско сказал он, похлопывая по парте. – Первая форма это… - тут он посмотрел на незнакомца, и слова застряли у него в горле. Незнакомец грустно качал головой. - Неверно, - сказал он. – К сожалению, абсолютно неверно. Прогулка с Леной – это тоже первая форма. А определил ты обе формы неправильно. - Но ведь, - начал Саша, понимая бесполезность объяснений, - во всех этих сценах я боялся боли, а в этой… И хотя Помогающий молчал, он долго говорил, и доказывал, и спорил, и все хотел оттянуть тот момент, когда придется замолчать, потому что он уже знал, что совершил ужасную ошибку. Но все же этот момент пришел, и он замолчал, так как говорить было больше нечего, да и незачем. И тогда заговорил незнакомец. - Ты действительно боялся везде. Но не это главное. Трусость - это не страх. Бояться может любой, это избитая истина. Трусость начинается тогда, когда, боясь, человек нарушает свои принципы, предает других или самого себя, в предельном случае даже идет на заведомую подлость, лишь бы не быть битым физически или морально. И первая форма трусости – это трусость осознанная. Вспомни, ты ведь во всех ситуациях знал о своем страхе, понимал, что ведешь себя недостойно, но не мог себя перебороть. Только одна сцена оставила тебя сначала в недоумении. Ты не видел в ней никаких поступков, совершенных или не совершенных из-за страха. Знаешь, о какой сцене я говорю? Перед Сашиными глазами встала любимая книга, залитая мягким светом и красное вкусное яблоко под рукой, и такое мягкое, теплое, уютное кресло. - Теперь правильно, - сказал Помогающий. – Это и есть вторая форма трусости. Саша непонимающе смотрел на него. Что он говорит? Любому человеку приятней читать книгу, чем мыть посуду. - Ты все еще не понимаешь, - услышал он. – Посуда тут не причем. Вторая форма – это когда боишься чего-то настолько, что начинаешь обманывать самого себя. Когда человек твердо решает по утрам делать зарядку, а вместо этого через два дня забывает о своем решении, предпочитая поспать. Никакая это не забывчивость – это трусость. Маленькая, но трусость. Это когда тебя каждый день бьют, а ты приходишь домой и читаешь Монте-Кристо вместо того, чтобы пойти в секцию бокса. Еще бы – там тебе заставят бегать, потеть, и вообще будут бить. А тут – кресло, книга, тепло. Зачем же менять такую радость на грязь и пот? Похоже на лень, правда? Только это не лень и не безалаберность. Это – трусость. Ты знаешь, что несет тебе следующий день, ты знаешь, что занятия боксом могут помочь. Но ты все равно читаешь книгу. Он замолчал, потом, подавшись вперед, проникновенно добавил: - В первой форме у тебя есть чувство выбора. Ударить или утереться? Ответить или смолчать? Во второй ты даже не замечаешь того, что выбор сделан. Ты якобы просто плывешь по течению. Но в действительности ты уже выбрал тихую и безопасную реку вместо опасных перекатов. Несмотря на то, что эта тихая речка несет тебя в зловонное болото, а горное течение вынесет в цветущую долину, и ты это отлично знаешь. Просто ты боишься признаться себе в собственном выборе. Так жить легче. Противнее, но легче. Понимаешь? Саша, все еще не совсем понимая, на всякий случай кивнул. - Вот и хорошо, - сказал Помогающий и встал. – Жаль, не смог я тебе помочь. Кстати, сейчас ты размышляешь – действительно, почему же я до этого не додумался? Это ведь так просто - бокс вместо книги. Ты продолжаешь врать себе. Глубоко в тайниках своей души ты давно додумался, решил и забыл. И покопавшись в себе, ты это обязательно поймешь. Помогающий шагнул назад. И тогда Саша все понял. Четко, ясно, безжалостно встало перед ним понимание. Он рванулся вперед, захлебываясь криком: - Подожди-и-и-и-и!… Но незнакомец уже отступал, бледнел, растворялся в воздухе. И Саша с разбегу ткнулся в жесткую обшарпанную дверь. От толчка она с противным скрипом распахнулась, и перед ним оказалась ухмыляющаяся харя Буржуя.