Тенета-Ринет'2002: Повести и романы

Тенета-Ринет'2002: Повести и романы

Издательство "Амфора" выпустило роман Вадима Бабенко "Чёрный пеликан". Десять лет назад, в 1996 году Вадим стал одним из первых спонсоров Тенёт - новорожденного конкурса русской литературы, впервые опубликованной онлайн.
Отрывки из романа "Чёрный пеликан" можно прочитать на сайте Вадима.

КОНКУРСНАЯ РАБОТА:
Название: Провинциальный роман-с
Автор: Ефим Ярошевский <captain@odessa.net>
Издатель: Литературная палуба <captain@odessa.net>
Номинатор: Дмитрий Скафиди <skaf@paco.net>
Дата: 27 Apr (27 апреля 2002)
Проголосовать | | Результаты голосования |

Номинаторы	Prof-жюри	Net-жюри
Спонсоры	Авторы	Объявления
Лента	Категории	Правила

КАТЕГОРИИ

ВНЕ КОНКУРСА-2003

Обсуждение категории

Тенета-Ринет

ПРЕМИЯ "ДАНИИЛ"

Дмитрий Скафиди - с рецензией Романа Бродавко
- Mon Nov 18 22:16:03 2002

КАРИАТИДЫ ЗЯБЛИ НА ВЕТРУ...
Книги, как известно, пишутся. Реже складываются из написанного ранее, образуя "избранное". По
"избранному" складывается наиболее полное впечатление об авторе, ибо отбор сделан им самим. "Дистанция времени", отделяющая сегодняшний день от периода написания вещи, позволяет автору взглянуть на нее со стороны, убедиться, что она достойна его имени и читательского внимания. Но здесь и спрос с автора удваивается: как-никак - "избранное".
''Передо мной книга Ефима Ярошевского "Провинциальный роман (с)", в которую вошли одноименный роман, рассказ и стихи. Роман, написанный в семидесятые годы, на редкость точно передает атмосферу того времени. Трагедия абсурда или абсурд трагедии? Как часто мы задаем себе этот вопрос, думая о том, как жила страна, наш город, отдельные люди без малого тридцать лет назад. Ярошевский ничего не анализирует. В хаосе событий, в мотивированных и немотивированных поступках персонажей, в фантастическом и нефантастическом стечении
обстоятельств - образ времени, из которого мы вышли и в которое, отстранясь, можем заглянуть
сейчас и сравнить: какими мы были - какими мы стали. В одном из рассказов Ярошевского я
прочитал фразу: "Роскошь на грани безумия" - и подумал, что она может быть ключевой в
понимании его прозы. Роскошь фантазии, бесконечных ассоциаций, литературных реминисценций на фоне бедности, неустроенности, униженного человеческого достоинства, незаслуженных обид, порой - отчаяния...
Сюжеты у Ярошевского размыты: как дождевые струйки на оконном стекле. Но, несмотря на эту "размытость", его проза увлекает. Ее нелегко читать, потому что время от времени останавливаешься, чтобы вернуться, восстановить связь между прочитанным и лишь
потом двинуться дальше: к неожиданному финалу.
Стихи Ефима Ярошевского - они составляют примерно треть книги - словно вырастают из его
прозы. Они, на первый взгляд, так же полны парадоксов, впечатляют хаосом ассоциаций,
нагромождением наблюдений. Но, входя в этот мир, быстро проникаешься его "упорядоченностью", которая обусловлена личностью автора, видящего окружающее именно
таким и сообщающего читателю свой угол зрения. И тогда все "складывается": "Кариатиды
зябли па ветру,/ Впиваясь в мрак незрячими глазами,/ И море, как медведь в своей берлоге,/ Ворочалось и не могло уснуть".
Новая книга - итог работы автора за три десятилетия. Автора, безусловно, требовательного к себе и уважающего читателя. Последнее сегодня особенно ценно. Возможность издавать книги за свой счет (или за счет спонсоров) повлекла вал макулатуры, профанирующей само понятие "литература". Недавно одни из тех, кому удается отыскать деньги на свои опусы, похвастал, что за
последние пять лет издает одиннадцатую книгу! А сколько было прижизненных изданий у
Булгакова, Пильняка, Замятина?.. У Ярошевского негромкий голос, но он внятен, его приятно слушать. Он побуждает мыслить.
Книга снабжена интересным предисловием Бориса Херсонского, которое вводит в мир поэзии и прозы одесского автора, произведения которого, как нам кажется, очень стоит прочесть.
Роман БРОДАВКО, "Одесский Вестник", июль, 2002г.

ХУДЛОМЕР СЧИТАЕТ, ЧТО ЭТОТ ОТЗЫВ:
РАЗГОВОРНАЯ РЕЧЬ	ХУДЛО	ГАЗЕТНАЯ СТАТЬЯ	НАУЧНАЯ СТАТЬЯ

Ирина Д.
- Mon Nov 4 15:17:59 2002

Это необычная проза с какой-то своим особенным вкусом. Там все живое. Не совсем понятное течение чужой жизни. Поэтому смотришь с чисто эстетических позиции, - отступив на шаг, чтобы яснее проступали контуры небрежно набросанных фигур.
Красиво. Но все равно фигуры сливаются в коктейль.
Запахи пробуждающейся весны несут с собою и грусть. Но эта грусть здесь безалаберная от несумрачного отношения к жизни.
> Везде скука, скука. Тоска. Все неинтересно. Странно, нигде не продают оружия. Давно пора застрелиться. А мы все медлим, медлим...
Весенняя мизантропия заставляет задуматься об истоках бытия.
> Весна началась в уборной. Все лилось, плескалось, пело. В трубопроводе булькали звезды. Унитазы смеялись, захлебываясь чистой детской мочой.
И, конечно, весна в портовом городе - это тоска, медленно переходящее в еще более глупое состояние любовной лихорадки.
> - Как ты думаешь, она сволочь?
> - Сволочь, конечно, сволочь, - твердо ответил Фима.
> - Пойду позвоню.
Весной нередко ощущаешь одиночество. Поэтому думаешь о себе с нежностью и грустью.
> Если бы я был курицей, меня бы любили...

> - Все подонки! Все. И я подонок. Но я тем и отличаюся от вас, что понимаю это и признаюсь. Признаюсь - и поэтому я лучше.
Не правда ли, напоминает нашего Тибула? Ну, когда он с гордостью завил, что он - говно, и само это знание возвышает его над всеми. Впрочем, все поэты весной, если чуточку выпьют, на одно лицо, как китайцы. Но громко об этом нельзя, обидится поэт и уйдет от нас. Ненадолго.
Куда? А куда еще податься поэту в подпитии и душевном раздрае? Ближе к Природе.
> Кругом обижали, оскорбляли. Унижением все кончалось, куда ни сунься. Хотелось взобраться на дерево и пересидеть там обиду... Так однажды и сделал. Склочничали, торговались, укладываясь на ночь, птицы. Покой и чистый воздух были в листве. Заметил на ветке знакомое лицо... Кто это? Так и есть - Юра. Сидел без очков, лицо имел печальное, доброе...
Во второй главе наступил август. Был спиритический сеанс и мысли о несостоявшейся любви. Или состоявшеся? Неважно. Важно, что о любви.
В третьей главе нагнеталась атмосфера. А в сгущающейся атмосфере поэтов всегда поссещают литературные ассоциации. Рядом с великими они чувствуют себя увереннее.
> "Юность - это возмездие", - говорил Ибсен. Петя не читал этого старого маразматика, но сейчас бы он его принял.

> Шел босыми ногами в блузе Толстой - идиот, с котомкой и книжкой под старческой мышкой.
Душа поэта подвластна всем тончайшим изменениям, колыханиям мироздания. Она нуждается в постоянном пополнении свежими впечатлениями.
> - Олежек, хреново на душе. Одолжи 20 копеек.
В четвертой главе вместо призраков войны вначале появляются девушки. Без девушек поэту плохо. Невозможно творить. Девушки - камертон творчесткого процесса.
> - Вы говорили, - шептала девушка пересохшими губами, - об онанизме и потрясенном сознании.
Призраки все же появились, но были прозрачными, сквозь них поэту удобнее созерцать собтвенное эго.
> Война... Война, закончилась в 45-м. Отняли войну, а взамен ничего не дали.

> Однажды в диван забрался и внезапно понял, что все бедные, всех жалко. И себя - в первую очередь.
> - Сентиментален я, как немец... Черт знает что.
> Потом запил: запоем читал Ницше.

Вообще богатая внутрення жизнь способствует выработке активной гражданской жизненной позиции поэта.
> Сел на кровати, мучительно вглядывался в окно, где была ночь... "Да. Менять надо жизнь. Круто. Жениться надо. Работать. Иначе - хана".
> С этим и заснул...
В пятой главе приходит Время Потерь.
> - Мы все потеряли - мы потеряли надежду, туфли, деньги, самообладание, волю, престиж, ориентацию, аппетит, справку с места работы. Много еще чего. Мало ли.

> Долго потом говорили о человечности, о Достоевском. Уличали друг друга в трусости. Возбуждали опавшее мужество. И с тоской смотрели во двор.
Во второй части появляется лихорадочный экшн. Шпионский. А шпионский экшн без испуганных, опасающихся слежки девушек не считается. Без предательства близких - тоже.

Читатель, чувствует себя будто в чужой компании, где, не обращаяя на него внимания, ругаются-мирятся, произносят душераздирающие монологи и уходят пить кофе или в туалет, шумно спустив там воду, перед тем как закрыться. В принципе, читателя не гонят, он никому не мешает. И все время меняются лица. Ах, да! Вн того он уже два раза видел. Целых два раза. Почти родной.
Осебенно, если этот некто подходит ближе и, заглядывая в глаза, размахивая руками, поясняет причину своей печали.
> Поэтому я плачу от безмерной печали, утолить которую может только любовь... или не может утолить ничто. И не надо, не надо.
Точно! И мне вот так же! А все-таки, по какой же причине мы плакали?..
Существование третьей части обосновывается глубиной авторского замысла.
> - Хочется расчесать эту повесть до крови. Как экзему... Избавиться от нее, наконец.
Да, скорее всего, это не литература, а живопись.

ХУДЛОМЕР СЧИТАЕТ, ЧТО ЭТОТ ОТЗЫВ:
РАЗГОВОРНАЯ РЕЧЬ	ХУДЛО	ГАЗЕТНАЯ СТАТЬЯ	НАУЧНАЯ СТАТЬЯ

DD - Ирине
- Sun Nov 3 17:12:37 2002

Ирина, снова к вопросу о провинциях и столицах.
Там где я с вами резко расхожусь в оценке ситуации.
Прочтите эту рецензию. Берёзкин, похоже, ближе к моей позиции.
Если же говорить о самом романе Ярошевского...
Он не может быть воспринят адекватно, всеми читателями
с родным русским языком. Любого возраста.
Потому что привязан и к времени и к месту.
Впрочем, о ''Доме на Набержной'' Юрия Трифонова можно сказать
то же самое. Несмотря на его не только столичность, но и садовокольцовость.

Дмитрий Скафиди - рецензия Г.Березкина
- Sun Nov 3 13:52:33 2002

…С детства помню толстые литературные журналы. Они были почти в каждом одесском доме. Подвязанные большими аккуратными стопками – они находили пристанище где-нибудь в самом неподходящем для этого месте, и на них почему-то всегда останавливался взгляд. От журналов веяло столицей. Именно там и протекала настоящая литературная жизнь. Там писали и жили талантливые поэты, даровитые прозаики, тонкие глубокие критики и искусствоведы. Одесса же находилась на задворках творческого процесса. То, что писали здесь – казалось, не имело собственного лица, было вторично и малоинтересно…
Отсутствие в Одессе ежемесячного литературного журнала только утверждало меня в этой мысли. В сущности, одесская литература была для меня тайной, которую я не стремился открывать (или разгадывать). Год назад, уже читая и слушая одесских поэтов, я говорил себе: это – хорошо, это – не очень, но при этом ощущая невостребованность каждой строки. Все это казалось мне ужасно провинциальным. Не хватало какой-то атмосферы, энергии, первоначального, все оживляющего знака, кода… Не хватало того, что Василь Васильевич Розанов называл: "Тепло… люди надышали". Катастрофически не хватало. Примерно такие мысли одолевали меня, когда я читал великолепное со всех точек зрения произведение, написанное человеком, живущим в квартале от меня, посещавшим те же дома, что и я. Но не это, конечно, главное. Роман действительно был провинциален, но провинциальность его состояла не в оглядке на столицы, не в косноязычии и бедности литературных приемов. ЭТА Провинция позволяла себе быть невоздержанной, как Панург, и столь же болтливой. Она играла, щедро раздаривая себя, и казалось, возможности ее безграничны, а энергия неисчерпаема.
Я, возможно, впервые понял, что провинция – не ругательное слово, что она может таить в себе бесконечный мир и истинное величие. Что свободный человек всегда остается свободным, ибо ему дано право слушать вдохновенных болтунов и непредсказуемо реагировать на их слова, ему дано право вдыхать вместе с воздухом южные, раздражающие нос запахи, а когда приходит ночь, возвращаться с Ближних Мельниц по опустевшему городу куда-нибудь в район Пушкинской, чувствуя себя при этом паломником, и чтобы невесть откуда налетающие образы пьянили воображение плавностью, легкостью, естественностью…
Именно в эту минуту начинает казаться, что лирический герой автора ухитрился впустить этот мир в себя – материализуя эфемерное, одухотворяя вещественное, и значит, уже не автор, а сам пестрый одесский мир начинает вещать через писателя, открывая какие-то сокровенные тайны, жалуясь на простуженность, на боль где-то в районе Моря, при этом даря нас сетью знакомых улиц, Оперным театром, говором уютных дворов и квартир без удобств, в которых до сих пор живут добрые и недобрые знакомые, вдохновенные болтуны, по очереди примеряющие маску гениальности, кто более удачно, кто менее…
Я оказался участником маленького чуда, медленно приближаясь к последней странице написанного в 1976 году и до сих пор не напечатанного полностью романа.
Последнее объяснить, конечно же, трудно. Ибо кроме изящного легкого стиля и какого-то почти неизъяснимого потока великолепной образности – этот роман поистине золотой ключик, открывающий нам щедрый, удивительный мир одесской словесности.
> >>
Генрих Березкин (Одесса-Израиль)

ХУДЛОМЕР СЧИТАЕТ, ЧТО ЭТОТ ОТЗЫВ:
РАЗГОВОРНАЯ РЕЧЬ	ХУДЛО	ГАЗЕТНАЯ СТАТЬЯ	НАУЧНАЯ СТАТЬЯ